Ваш браузер не поддерживается. Полет попугайчика


Полёт попугайчика — ориджинал

Пролог

— С высоты птичьего полета этот городишко выглядит намного лучше. Томми посмотрел на свои резиновые сапоги, облепленные грязью, а потом глянул наверх. Осеннее небо висело серыми лохмотьями — гардина в старом доме, изгрызенная мышами, в длинной бахроме застарелой пыли, которой уже никогда не коснется служанка. В небе виднелся разлом — тусклая гладь. Просвет в заколоченном окне. — А как выглядит город с высоты птичьего полета? — нерешительно спросил он, оглядываясь по сторонам, — только бы никто не увидел, что он болтает с бродягой, мама за такое лишит десерта на неделю, а папа может шлепнуть по лбу газетой, не больно, но очень унизительно…— Хрен его знает, — глубокомысленно сказал бродяга, вынул из рукава окурок и приклеил его к отвисшей слюнявой губе. Томми не стал дожидаться, пока он закурит, и дымом пропахнет новенький дождевик, и дал деру, а по пути угодил в глубокую лужу, ледяная вода хлынула в сапоги, и потом он еще неделю валялся с простудой.

Глава 1Карла принесла фото: снимки с самолета, снимки с вертолета, снимки со спутника.— Вот этот можно в начало дать, — сказала она, разглядывая самый старый снимок, — посмотрите, здесь еще нет Речной улицы, а мост деревянный. Консервный завод только начинает строиться. А эти холмы вовсе срыли…Томми посмотрел через ее плечо.— Годится. Алекс сочинит слезливый текст про канувшее в Лету прошлое, о том, как слышал рассказы стариков про светлые дни, когда все они еще были детьми и играли на этих холмах, а ангелы спускались к ним, чтобы потрепать по голове и угостить леденцом…— Это я могу, — отозвался Алекс, выскребая остатки джема из стеклянной банки. — И про завод потом могу…— Дай сюда. — Карла протянула руку и отняла у него ложку с банкой вместе. — Ненавижу, когда ложкой стучат... Значит, это фото пойдет в начало. А это — в конец? Томми, посмотри. Томми взял фото.— Это последняя съемка?— Ей год-два. По линейке вытянутые дороги, геометрически ровные парки, прямые улицы, прямые очертания речного берега. — Это идиотская затея. Таких городов, как наш, сотни и тысячи, они все одинаковы, как еловые иголки. От того, что мы повесим пару фоток и подпишем к ним парочку слюнявых историй, город не станет интересным. Если бы он был хоть чем-то прославлен, то можно было бы выжать максимум — описать захват маньяка, например…— Или появление супергероя, — хихикнула Карла.— Падение летающей тарелки, — добавил Алекс. — Розвилл, да?— Да хоть прорыв плотины!— Не надо прорыва плотины. Я не хочу, чтобы мой дом смыло, а я потом плавала в грязи посреди дохлых собак и кур. Томми пожал плечами и еще раз взглянул на фото. — Когда-то один бомж сказал мне, что с высоты птичьего полета все видится совершенно иначе. Карла поднялась и вышла. Вернулась пританцовывая, мелькая разноцветными полосатыми гетрами. Кудряшки на ее затылке подпрыгивали в такт музыке, глуховато доносившейся из соседней комнаты. — А мне один бомж сказал, что если я дам ему семь пятьдесят, то он возьмет мой член в рот. — Алекс перевернулся на спину и попытался ухватить Карлу за оборку салатовой юбки. — Давайте закончим с этим как можно быстрее, — сказал Томми и собрал фотографии в стопку. — Алекс, пиши тексты, Карла, с тебя фотографии. Ищи картины из жизни: сама знаешь, что цепляет, не мне тебя учить.— А ты? Карла поставила Алексу ногу на горло и сделала вид, что отплясывает на нем чечетку. Алекс не сопротивлялся, но хрипел и сипел, показывая, как ему плохо и больно. — А ты… ты-ы-ы… что будешь делать?.. О, смертный, раздавший повеления богам?— Я богиня красоты, — заявила Карла.— Я что-нибудь тоже сделаю, — пообещал Томми, — просто я хочу в футбольную команду, и много времени провожу…— Пялясь на группу поддержки, — закончила Карла. — И это тоже. Карла сняла ногу с горла Алекса, раскинула руки, повела глазами и запрыгала по комнате. — Делай — раз, делай — два! Делай — три!Томми опасливо убрал пустую стеклянную банку подальше. — Дееевочки! — запищала Карла, продолжая выступать, — прошлась качающейся походкой, выпятила грудь. — Мы лучшие? Да! Мы лучшие? Да!Под конец она надула губы, прищурила глаза и сделала жест, который невозможно было не узнать — именно таким Минди взбивала гриву своих белокурых волос. Карла уселась на пол. Она дышала слегка учащенно и улыбалась. — Ты ходишь туда пялиться на Минди-ноги-сиськи. — Тебя не взяли в эту группу поддержки, потому что у них уже полный состав, — сказал Алекс. Он все еще лежал, но теперь не на спине, а на боку и опирался на локоть. И он, и Томми знали, как долго Карла добивалась местечка в этой группе и сколько часов прыгала перед зеркалом, изучая фирменные движения. Ее не взяли, и не только потому, что Минди, глава этой группы, отличалась скверным характером, но и потому, что ноги у Карлы все-таки были коротковаты, а зад — плоский, и чересчур широкие плечи пловчихи изящества ее коренастой фигурке не добавляли. В ярком трико и короткой юбчонке Карла смотрелась бы, как трансвестит.Это было ясно всем, кроме самой Карлы, которая упорствовала: Минди завистливая грязная сучка, которая никогда не допустила бы в свою группу действительно спортивную девушку.Было и еще кое-что, из-за чего Карла устроила свое представление, но это уже касалось всех: и ее самой, и Алекса, и Томми, всей их тройки, дружной еще со времен сопливых носов.— Томми, я серьезно, — сказала Карла. — На тебя вся надежда: нам нужно хорошее интервью. Ты умеешь уговаривать людей, ты хорошо пишешь. Из нас троих, ты, пожалуй, единственный, у кого настоящий талант журналиста. — Эй, — сказал Алекс. Карла только отмахнулась. — Алекс, твои рассказы нравятся всем подряд. Подумай ты над этим хоть немного. — Что в этом плохого? — А ты подумай. Алекс сел, покачал головой, словно статуэтка буддийского божка:— Меня просят написать слезливое, я пишу — все плачут, меня просят написать веселое, я пишу — все смеются. Это профессионализм, детка. Профессионализм, а не попытка угодить всем и каждому. Советую тебе перейти на тот же уровень, иначе ты со своими «кубиками» так и застрянешь в этом городишке и в лучшем случае будешь фотографировать матчи местной футбольной команды для паршивой спортивной газетенки, а в худшем — сраные подгузники пятерых своих детишек. Карла вскочила и ткнула указательным пальцем в лоб Алексу: словно ствол приставила. — Па-аршивый ублюдок!..— Ладно, — торопливо сказал Томми. — Вы тут продолжайте, а мне пора на тренировку.

Он ничуть не беспокоился за ссору друзей, потому что знал, чем она закончится: Карла достанет пачку сигарет, и они молча будут курить. Она — красиво обхватывая фильтр полными губами, Алекс — чуть слышно покашливая. По дороге Томми попался кадр из тех, что Карла называла «кубиками жизни» — парень у автобусной остановки опасливо крошил налетевшим голубям булку из полиэтиленового пакетика. Вокруг парня собралось множество вспархивающих птиц, а он приседал и пытался приманить их поближе, держа вытянутой ладонь с крошками. Голуби терпеливо ждали в сторонке и с рук клевать не желали, но и парень упорствовал. Так он, пожалуй, пропустит свой автобус. Получился бы неплохой кадр, подумал Томми, запрыгивая в открывшиеся механические двери. А вот еще один… У окошка дремлет девушка в толстом шарфе, раз пять обмотанном вокруг шеи. На ее щеках красные пятна, кончик шарфа лежит на полу. Сейчас жарко, и девушка явно больна. Куда она едет, сонная, напичканная аспирином? Томми сел рядом с ней и ощутил слабый запах пота — такой бывает, когда долго мечешься в бреду под толстыми одеялами, а мать все подносит и подносит обжигающий чай.Автобус мягко тряхнуло на повороте. Томми глянул в окно и увидел белые оградки парка. За ними длинная череда пиццерий и прочих заведений, где можно всегда наскоро перехватить что-нибудь пожевать. Заведения, которые никогда не посещала Минди и ее подружки из группы поддержки. Карла в последнее время тоже отказывается от таких перекусов, сидит и цедит свежевыжатые соки. Особенно отвратительны — овощные. Томми пробовал пару раз, хватал губами трубочку из стакана Карлы, и оба раза ему вспоминалось тошнотворное морковное пюре, которым мама любила угощать его в детстве. Витамины, витамины. Что может быть хуже. Еще пара поворотов, и автобус остановится у школы. Есть время подумать об интервью. У кого взять такое интервью, чтобы маленький городишко вдруг показался особенным, а не таким же, как сотни городишек штата?И возможно ли это вообще?Посещение дома престарелых отпадает, там, среди шамкающих ртов, орущего телевизора и запахов вареной тыквы, ничего полезного не найти. Половина старикашек не помнит ничего, вторая половина с упоением будет рассказывать, как чертов консервный завод не доплачивал им под Рождество. Это не интервью. Это не бомба. Учителя будут ломаться и пытаться обратить внимание штата на проблемы с финансированием: опять сломался кулер и течет туалет на первом этаже. Прибавят что-то о том, сколько прекрасных людей выросло под их присмотром в этом… никчемном городишке. Взять бы интервью у парня с голубями. Или у девчонки в шарфе. Этим есть, что сказать. Они могут рассказать про то, что город этот, внешне совершенно благополучный, давно и прочно занимается консервацией не только вишни и персиков, но и мозгов. Что у каждого здесь серое вещество защищено в первую очередь жестяной банкой, а во вторую — черепушкой. О том, что мисс Аффлин, будучи еще школьницей, как-то выскочила пьяной и голой во двор своего дома и оттанцевала румбу, а теперь ей за тридцать, и ни один мужчина не сделал ей предложения, потому что мисс Аффлин — «распущенная девка, танцующая румбу голышом». О том, что местному бездомному Грегу проезжий как-то кинул с барского плеча пятьсот долларов, и бедняга Грег пытался на эти деньги снять квартиру и устроиться на работу, но никто не сдал ему даже захудалой комнатушки, потому что Грег — это бездомный, так было всегда и так и должно быть. О том, что школьный уборщик Стэнли — тихий придурок, по которому плачет психушка, уже не раз выбегал на дорогу и пытался лечь под автомобили, но его никогда не уволят и не отправят в больницу, потому что город чтит память его матушки, миссис Берн, известной благотворительницы. Сын такой женщины не может закончить свои дни в больнице, нет, нет, этого никто не позволит. На Рождество Стэнли дарят сладости, а он ревет и размазывает слезы по небритым щекам. О таких вещах может рассказать парень с остановки, девушка в шарфе, сам Томми, Алекс и Карла, и многие из тех, кому еще не исполнилось восемнадцати. После восемнадцати щелкает невидимое реле, и консервный завод начинает свою работу. Некоторые сдаются куда раньше. Красотка Минди ненавидит все, что отличается по виду от куклы Барби, и уже рассуждает о том, как глупо поступил тот самый проезжий, что отвалил Грегу полштуки баксов. Она говорит, что лучше бы он отдал их на благотворительность. Карла в безопасности, пока снимает свои «кубики жизни», а вот Алекс подает тревожные сигналы: ему нравится писать то, что нравится читать людям. Он составляет тексты для открыток, пишет в пару молодежных журнальчиков и для школьной газеты, и раз в неделю выдает обязательный рассказ о какой-нибудь Глории и Дугласе, которые вместе пробуют наркотики на вечеринке и вместе потом отказываются от дури в пользу здоровой семейной жизни. Иногда Глория продолжает принимать наркотики, а Дуглас нет, и тогда Дуглас бросает ее. Бывает наоборот — Дуглас продолжает уничтожать себя отравой, а Глория, плача и терзаясь, выходит за приличного молодого человека и уезжает с ним в Париж, где совершенно точно будет счастлива. Алекс называет себя журналистом и гордится тем, что пишет подчеркнуто заказные статьи и рассказы, а в жизни пытается быть циничным и пошлым.Томми не журналист. Его интервью пользуются спросом только в Интернете, в реальности же его не подпустили даже к школьной газетенке. Все началось с интервью с Пиппи-кроликом. Пиппи-кролик — это плюшевый заяц, заяц с большим брюхом и мягкими ушами, таких сотни. Живые люди не желали давать интервью неизвестно кому и неизвестно зачем, поэтому пришлось начинать с плюшевой игрушки. Пиппи поведал читателям Интернет-блога немало подробностей из жизни подростка пубертатного периода и стал недолговечной, но яркой звездой. После того, как Пиппи изжил себя, Томми опубликовал интервью с одной из малолетних феминисток. Та несколько дней забрасывала его письмами и требовала внимания к проблемам женщин, и Томми согласился: проблемы женщин очень важны. Интервью с феминисткой перемежалось короткими репликами выдуманного судьи Брейфиса — тот, например, очень расстроился, узнав, что нужно ввести уголовную ответственность за использование женского образа при акте мастурбации. После пятого или шестого интервью (последней была опубликована беседа с парнем, который живописал процесс осеменения коровы), Томми решился предложить свои услуги школьной редакции. Ему отказали вежливо и без объяснений, но с таким укоризненным видом, что стало ясно, — о приключениях Пиппи в женских раздевалках преподавателям известно все… Карла сказала — не переживай. И предложила поучаствовать в конкурсе «Мой город».— Если мы возьмем призовое место, тебе тоже будет что предоставить колледжу, — сказала она. У Алекса были рассказы о Глориях, у Карлы — победы на местных конкурсах фотографов, у Томми не было ничего. Карла была права. «Мой город» — все, что ему оставалось.

Девушка в шарфе вышла раньше и направилась в пиццерию. Томми выпрыгнул на своей остановке, прошел по белой дорожке, с которой Стэнли старательно сметал листья. Школа стояла тихой и пустой. Изредка только хлопали где-то двери, и в какой-то из учительских сипел приемник, передавая последние спортивные новости. Через пропахшие потом раздевалки Томми вышел на задний двор и забрался на самую верхушку трибуны. Половина сидений хранила под собой закаменевшие шарики жвачки, между сидениями виднелись цветные комки — пакетики от орешков и чипсов. Сюда Стэнли добирался в последнюю очередь, много позже окончания тренировки. Прямо под Томми на песчаной дорожке разминалась группа поддержки. Белокурые волосы Минди то взмывали вверх, то почти мели песок — она делала глубокие наклоны. Рядом изгибалась мостиком ее ближайшая подружка Стефани. Красные и синие шары-помпоны лежали грудой, словно парик огромного клоуна. На Минди-сиськи-ноги Томми глянул мельком, но она учуяла и этот короткий взгляд, выпрямилась, посмотрела с досадой и скривила губы. Видимо, решила, что Томми приперся за материалом для «женских образов», преступно используемых при мастурбации. На ее месте Томми подумал бы то же самое — она была хороша журнальной, идеальной красотой, которая не вянет, а со временем превращается в элитную красоту ухоженной дамы в возрасте. Впрочем, Томми видал однажды такую же красотку на шоссе — та оказывала услуги дальнобойщикам и ничем не кичилась. Томми пытался задать ей пару вопросов, но был послан с формулировкой «или плати, или вали отсюда». Платить было нечем, пришлось ретироваться. Он готов был поспорить, заявись на трибуны школьного стадиона кто-то вроде Генри Стила, местного красавчика, который закончил школу три года назад, Минди вела бы себя иначе. Показала бы высший класс. Но ради Попугайчика Томми, известного только своими идиотски рыжими волосами, она стараться не будет. Не видать Томми коронного номера, его допустили на галерку понаблюдать за закулисными приготовлениями, как нищего, которому негде погреться и в котором никто не предполагает ни понимания сцены, ни таланта зрителя. Пожалуй, решил Томми, если бы я таскался сюда ради нее, мне было бы неприятно и обидно. И все же он не удержался — помахал Минди рукой, на что она отвернулась и повела пеструю стайку девушек к другому концу поля. В кармане очень кстати обнаружился пакетик орешков. Уже вскрытый, порванный по краю и тщательно завернутый, и внутри всего пара целых орехов и куча крошек, но хоть что-то. Если сидишь и ешь орехи, ты уже вроде как и беспечен и спокоен, а если в руках ничего нет и рот не занят — явно напряжен и волнуешься. Чуть левее и ниже, на последней у поля скамеечке, прикрывшись газетой, дремал тренер по кличке Опоссум. Толстоватый рыхлый мужик, уделяющий внимания игре столько же, сколько кольцам Юпитера. До него футболистов тренировал молодой Кевин Кленси, но пронеслись слухи, что от избытка дружеских чувств он любит похлопывать игроков по задницам, и его уволили. Кленси пытался было еще куда-то дернуться, но все было бесполезно, слухи припечатывали сильнее судебного приговора, и он как-то чрезвычайно быстро спился. Поначалу Кленси приходил на матчи зрителем, но на него так укоризненно смотрели и так оберегали от него своих детей — начиная с тех, что сидят в подгузнике и сосут очищенные яблочки, — что он перестал появляться вовсе. Говорят, его приветили в каком-то баре, и говорят, этот бар почти наверняка гейский.

С уходом Кленси школьная команда превратилась в сборище идиотов, которые только и делали, что красовались и щупали девчонок. Они с треском проиграли пять матчей и развалились бы вовсе, если бы не появился Кит Хогарт. Родители Хогарта перебрались сюда три года назад и вроде бы, имели какое-то отношение к плотине, по крайней мере, устроились работать именно туда. Сам Кит благополучно миновал все проблемы, которые поджидали новичков, и умудрился выбить команде нового тренера, и сам его полностью заменил. По сути, Опоссум получал зарплату за то, что часами спал на скамейке, а славу — за то, что Хогарт сумел вывести команду из аутсайдеров на пятое место в таблице. Родители были довольны очевидной дряхлостью Опоссума, не позволявшей ему тянуть руки к чужим задницам, школа была довольна победами, Томми был совершенно растерян. Растерян — поначалу, когда Кит только появился в городе. Прежде Хогарты жили в Нью-Йорке, и выходки Кита, парня-из-большого-города, многих шокировали и пугали. Кит не здоровался с полоумным Стэнли. Один раз поняв, что у того в голове каша, он вовсе перестал его замечать. Это было дерзко.Кто-то пытался рассказать Киту о заслугах миссис Берн, но он так и не понял, почему за эти заслуги нужно почитать ее придурковатого сыночка. Хогарты не участвовали в большинстве городских затей: не устраивали весеннюю гаражную распродажу, не приносили коробки с одеждой в день благотворительности, не пекли пирогов и не угощали ими соседей, и даже для того, чтобы сменить масло, выезжали куда-то, а не пользовались услугами местного автосервиса. Все эти странности вызывали неприязнь к миссис Хогарт — манерная стареющая шлюшка, к мистеру Хогарту — за что, интересно, его поперли из Нью-Йорка? — и создали полосу отчуждения вокруг Кита. Этим отчуждением он ничуть не тяготился. Ему хватало футбольной команды, и он совершенно не волновался от того, что игроки порой не торопились поздороваться с ним вне поля. Главное — они слушались его на поле. Они его слушались, и Томми, увидев один раз слаженную игру на тренировке, повадился ходить на поле почти каждый день. Ему нравился азарт, нравилась сплоченность, с которыми выступала команда. Томми даже сделал несколько быстрых зарисовок на тему интервью с Опоссумом, но порвал листочки, потому что побоялся в открытую высмеивать пожилого, и неплохого, в общем, человека.

В некоторых вопросах Томми был слишком щепетилен. Его дерзкие интервью никогда не касались тех, кому могут причинить боль по-настоящему. Алекс говорил, это непрофессионально. Карла хвалила и рассказывала о дамочке, которая фотографировала автомобильные катастрофы, норовя воткнуть объектив фотоаппарата в самую гущу разваленного человеческого мяса. Карла говорила, эта дамочка получала неплохие деньги, но ее методы… тут Карла закатывала глаза и хмурилась. Алекс смеялся — будь беспристрастна, говорил он. Ни жалости, ни сочувствия. Ты машина, передающая информацию людям, детка. Прекрати ныть и займись настоящим делом. Томми не вдавался в подробности и тонкости «настоящего дела». Он был любителем, который не сумел тиснуть свой материал даже в школьную газетенку, с него и взятки гладки. Хотя было бы забавно налететь на Опоссума и спросить, с каким счетом его команда выиграла последние три матча и под каким номером выступает квотербек. Томми представил сонное, ошарашенное лицо Опоссума: квотербек? Счет? Иди отсюда сынок, мы слишком заняты.И Карлу бы с фотоаппаратом, запечатлеть момент… Кубик жизни.

Отношение к Киту менялось медленно, но менялось. Еще пару лет назад он был просто «этот квотербек», но весной этого года Томми, наблюдавший молча, заметил изменения. Первой на разведку отправилась Стефани, ближайшая подруга Минди. Стефани небрежно пригласила Кита на вечеринку, на которую тот не пришел. Мужского пола особи, стоявшие на той же ступеньке общественной иерархии, что и Томми-Попугайчик, грызли себе руки и придумывали, что бы они ответили, подойди к ним Стефани с таким предложением, где бы взяли крутую тачку и сколько бутылок пива смогли бы выпить. Тачки ни у кого из них, естественно, не было — обычно родители дарили машину по факту поступления в колледж и то со многими оговорками. У Кита машина была. Нью-Йорк, это все Нью-Йорк с его пренебрежением к здоровью и воспитанию детей. По поводу крепкого черного «форда» Хогарта разразился даже маленький скандал — ему не хотели давать место на школьной парковке. У нас так не принято, мистер Хогарт, мягко объяснял директор. Понимаете, здесь дети… и вдруг у одного из них машина. Мистер Хогарт оповестил, что по законам штата шестнадцатилетний подросток имеет право на личный автомобиль. Директор копнул глубже и согласился, напомнив, что иметь-то имеет, но вождение после полуночи и до утра ребенку запрещено, а также запрещено катать других подростков. Он так и сказал — «катать». Мистер Хогарт ничего не имел против. Кит не ездит ночами, и у него нет друзей, которыми можно было бы напичкать несчастный «форд».Директор сказал, что проследит за этим. Мистер Хогарт поблагодарил его за рвение, и место на стоянке было выделено.

Наверное, «форд» и стал переломным моментом в отношении Кита. Минди легко перенесла отказ от вечеринки и зашла с другой стороны — предложила собрать группу поддержки для футбольной команды, куда Кит вкладывал все свои силы. Он согласился. С радостью согласился, сказала Карла, которая слушала разговор, делая вид, что погрузилась в чтение школьной газеты. (Ну и дрянь там пишут, Томми!)Минди сказала;— Я все сделаю сама. Ни о чем не беспокойся.Хотела бы я посмотреть, как Хогарт «беспокоится», резюмировала Карла. Незабываемое было бы зрелище. Хогарта действительно сложно было вывести из равновесия. Томми, черкая что-то в блокнотике, как-то придумал определение: в Ките было много неодушевленного. Еще чуть-чуть замкнутости, и его можно было бы назвать аутистом, но он им не был. На уроках всегда отвечал кратко и по существу — ни словом больше, как ни пытались учителя заставить его развить тему. Общался рваными емкими фразами и явно уставал от многословия и болтовни. Риторических вопросов не понимал, шутки игнорировал, хотя сам обладал тяжеловесным метким чувством юмора. С ним было тяжело общаться — он не поддерживал тем о погоде, не примыкал к веселым компаниям и старательно обходил все разговоры, связанные с ним самим.Он был единственным, кто не замечал в школьном коридоре большой корзины для валентинок, и не написал ни одного анонимного послания, хотя были такие, кто потратил уйму времени, сличая почерки. Любовная тематика, на которой держалась вся непринужденная и двусмысленная болтовня старшеклассников, отлетала от него, как резиновый мяч от стенки. Пошлые шутки его не смешили, заигрываний он не понимал. — Еще немного, и телки выстроятся в очередь, чтобы лечь под него, — сделал вывод Алекс. — Это беспроигрышная тактика, парень знает, что делает. Алекс тоже наблюдал за Китом, но с другой точки зрения. Ему думалось, что у Хогарта особый, нью-йоркский стиль укладывания девочек в постель, и старательно изучал все приемы, а потом копировал: напускал на себя холодность, бубнил что-то под нос и подчеркнуто не замечал никого вокруг. Алекса надолго не хватало. Он мог просидеть такой неприступной глыбой максимум час, а потом снова начинал дурить, придумывать небылицы вроде той, что у всех психов член больше двадцати пяти сантиметров длиной, и значит, девочкам есть что поискать в штанах Стэнли. Алекса мало кто принимал всерьез — шумный дурачок с засратыми пошлятиной мозгами. Вся их троица — Алекс, Карла и Томми, — если и не были аутсайдерами, то болтались где-то рядом. Карла славилась своими попытками пролезть в высшую лигу, вечными неудачами на этом поприще и язвительными комментариями по поводу школьной элиты, в ряды которой так хотела влиться. Томми, еще в младших классах получивший кличку Попугайчик, считался безобидным неудачником с заявкой на оригинальность. Оригинальность — ахиллесова пята Томми. Он столкнулся с ней очень давно, как-то развив на уроке целую теорию о происхождении человека на Земле. По мнению Томми, он удачно обошел теорию эволюции, но учитель припечатал: не оригинально. Этот штамп преследовал Томми повсюду. Ему иногда казалось, что таким образом люди просто закрываются от его идей, но доказательств не было никаких. Неоригинальный врунишка с глупой теорией происхождения человека и историей Пиппи-кролика.Попугайчик — значит, передирала чужих слов и мыслей. Мама, впрочем, считала, что таким прозвищем Томми одарили по причине его внешности. — Ты моя тропическая птичка, — ворковала она. — Дай поцелую в хохолок, попугайчик мой… Попугайчик — ярко-рыжий, с зеленоватыми широко раскрытыми глазами, взъерошенный. Всюду и всегда Томми передвигался скачками или бегом, прыгал в автобусы, носился по лужам, скакал по лестницам и никак не мог приучить себя передвигаться уверенно и степенно. Ни ростом, ни сложением похвастаться не мог. Мелкий, суетливый, мелькал туда-сюда, и сам себе иногда начинал напоминать дурацкого попугая. Глупо было объяснять Карле, что собрался в футбольную команду. Ясно же, что никаких шансов у него нет. Только навлек лишних подозрений. Действительно, Томми, зачем ты таскаешься на эти тренировки?И Томми, пробираясь между сидениями на поле, ответил сам себе: «Я возьму интервью у Хогарта». Отличная идея! Хогарт должен дать неплохой материал, взгляд со стороны… Он же приезжий, наверняка видит город совершенно по-другому, иначе и быть не может. Томми перепрыгнул через вытянутые ноги спящего Опоссума и заторопился к центру поля, откуда принялись расходиться игроки, снимая на ходу шлемы. Кит пока никуда не уходил. Он наклонился и занялся развязавшейся шнуровкой. Отличный момент, чтобы подойти, поздороваться и предложить…Ах, черт, Минди и Стефани с другой стороны поля направляются к нему же. Минди небрежно покачивает шаром-помпоном, солнце блестит в копне белокурых волос. Стефани на ходу говорит что-то быстро и очень возбужденно, то и дело принимаясь хихикать. Королева с фрейлиной с одной стороны, запыхавшийся Попугайчик — с другой. Королева явно прибудет первой, она уже совсем близко. Томми выхватил блокнот и ручку — главное, чтобы руки были заняты, тогда ты не просто так, а занят и сосредоточен… Он подоспел к середине начавшегося разговора. — Значит, я тебя записываю? — Минди тоже держит наизготовку крохотный блокнотик в красивой обложке. — Пиши, — согласился Кит. Он тоже уже снял шлем, волосы примятые и мокрые, под глазами синеватая усталая тень. Тяжело вести двухчасовую тренировку на такой жаре. Стефани мельком глянула на Томми и будто невзначай отодвинула его плечом. — Это очень важная роль, Кит, — сказала Минди. — Ты будешь играть императора, а я императрицу. Я вчера смотрела претендентов на роль Октавиана, но все они не годятся. Мне нужно что-то истинно римское. Кит посмотрел на нее и почему-то потрогал свой нос. Томми вдруг поймал себя на том, что повторил этот жест.— Завтра первая репетиция, ровно в два. — Ладно. Кит кивнул кому-то в сторону. Томми даже оглянулся — там никого не было. — Эй, — позвал Томми, и к нему повернулась Минди. — Ты тоже хочешь роль, Попугайчик? — Он тоже хочет роль, — подтвердила Стефани. — Ой-ой, Попугайчик хочет роль… Ну раз ты проторчал здесь два часа ради того, чтобы поучаствовать в моей пьесе, я подарю тебе роль статуи в покоях императора. — Мне?— Тебе, тебе, можешь не благодарить. Репетиция завтра в два, чтобы прилетел как миленький, понял? Запиши.— Да… я приду, конечно. — Вот и славненько. Держи распечатку.И обе они повернулись и пошли прочь, покачивая бедрами и задевая загорелыми руками короткие юбочки. Томми оглянулся — Кит Хогарт бесшумно ушел еще в начале разговора и уже исчез в дверях раздевалки.

Ну и день. Сплошная каша. Глупые фотографии, глупая идея взять интервью у Хогарта. Томми даже не пытался его догнать — точно знал, что Кит примет душ, переоденется, снимет «форд» со стоянки и укатит домой. Не врываться же в душевую с воплем: «Пару слов для прессы, приятель!»Чем дольше Томми думал о таком варианте, тем больше он ему нравился. Это было бы смело и оригинально. Неважно, что случилось бы потом, но сам факт… Он брел мимо парка. Отщипывал зеленые листочки, лезущие через ограду, некоторые прикусывал, некоторые, самые пыльные, сразу отбрасывал. Блокнотик лежал в кармане. По инерции Томми вписал туда время завтрашней репетиции. Великолепно, теперь он еще и статуя в покоях императора. Завтра все будут носиться с заученными ролями, требовать грима и костюмов, а его, Томми, изваляют в муке, как сладкий пирожок, и водрузят над местом действия. Император Кит Хогарт будет сидеть и делать значительное лицо, Минди будет бродить туда-сюда, очаровательная в римской накидке, а Томми, Попугайчик Томми, торчать где-то сверху и справа, в глубокой… нише. Распечатку пьесы Томми нес под мышкой. Может, статуи оживут и скажут хотя бы полслова? Торопиться некуда, и с самого утра не ел ничего, кроме ложечки джема у Карлы. Можно завернуть в пиццерию, взять пару кусков пиццы, один обязательно с грибами и ветчиной, выпить колы и прочитать творение Минди.Томми толкнул дверь пиццерии и запрыгнул за ближайший столик, смяв клетчатую скатерть веером и опрокинув солонку. Солонку он сразу же поставил на место, попытался пальцами собрать соль, не смог и просто стряхнул ее на пол. — Большую колу, пиццу с грибами и ветчиной, пожалуйста. Заказ он делал уже рассеянно, потому что вынул из файловой папки листочки с ролями и принялся читать, по привычке пожевывая зубочистку. Пьеса начиналась с монолога императрицы: «Мой муж! Мой сын! Мой сын! Мой муж!»Томми заглянул в следующий листок и прочитал реплику сына императрицы Друза: «Моя мать! Мой отец не хочет видеть меня здесь?»Следующим выступал Октавиан: «Жена моя! Твой сын Друз еще здесь?»Принесли пиццу и колу, и Томми отложил пьесу в сторону. Пробил крышечку стакана трубочкой и поднял наконец голову. За соседним столиком виднелась узкая сгорбленная спина, болтался конец толстого шарфа. С девушкой в шарфе сидел Кит Хогарт и смотрел почему-то прямо на Томми. Девушка в шарфе уронила скомканную салфетку и наклонилась, и Томми, по птичьей своей беспечности, радостно помахал Киту стаканом.

ficbook.net

Полёт попугайчика — ориджинал

Глава 15 Алекс Митчелл получил пулю в плечо, и его белая повязка, поддерживающая правую руку, была сфотографирована несчетное количество раз, несмотря на то, что плохо выделялась на фоне белой рубашке. Алекс не надел траур, и в этом усмотрели нежелание походить на террористов, заявившихся в школу «Хилл» во всем черном. За спиной Алекса красовался огромный экран, на котором попеременно показывались фото погибших с краткой подписью — именем и датой рождения. Дату смерти не указали, и в этом тоже был заложен особый смысл: люди должны были понимать, что погибшие ученики останутся с ними навсегда и не будут преданы забвению. Перед Алексом громоздился с десяток микрофонов, еще столько же тянулись к нему из толпы, беспрестанно щелкающей вспышками. Где-то на заднем плане, по стенам большого зала были развешаны другие материалы — истории маленьких городов, вложенные в фотоматериалы, статьи, интервью и видеоролики, но рядом с этими стендами не было ни одного человека. Все внимание выставки «Мой город» было приковано к Алексу Митчеллу, специально приглашенному организаторами для того, чтобы как можно подробнее рассказать о трагедии. По этому поводу мнения разделились — кто-то считал Алекса смелым и стойким мальчиком, решившимся разбередить свежую рану, кто-то считал, что маленький стервятник решил нажиться на своем везении. Представители обоих лагерей стояли перед сценой-возвышением почти неподвижно и слушали короткую речь Алекса Митчелла. Алекс начал ее с минуты молчания, и незапланированной минуте пришлось подчиниться. Выждав положенное время, он поднял голову и начал говорить. Он сказал о том, как хорошо и мирно жил его родной город. О том, как слаженно и дружески поддерживали друг друга ученики его школы, о веселых футбольных тренировках (фото Берта Морана в форме) и отличном спектакле, поставленном талантливой прекрасной девушкой (фото Минди с карандашом за ухом). О том, какие планы строили его одноклассники, о том, какой широкий, безбрежный мир возможностей ждал их, о неиспытанной любви, о потерянной возможности поцеловать новорожденного ребенка, о родителях, оставшихся стонать от боли в своих опустевших домах. О том, сколько голосов умолкло в один день, о том, сколько призраков поселилось в стенах школы, о воспитательном гении директора Деррика, прикрывшем собой учеников. О тяжести, боли и страхе. Об аде, который неожиданно показался среди солнечного сентябрьского дня. О вечной памяти тем, кто не смог пережить его явление, о молитвах и службах, многоголосом молитвенном хоре всего города. О самом страшном, что только может случиться с людьми — о столкновении с бесчеловечной жестокостью, которой нет ни оправдания, ни пощады. И на этой ноте он хотел бы сказать всем присутствующим здесь — он, увидев жуткий оскал смерти, пришел сюда не для того, чтобы получить долю внимания. Не из тщеславия, а из чувства вины и желания справедливости. И он сделает все, что может от него зависеть, для того, чтобы жертвы этой трагедии остались в памяти людей такими же веселыми, добрыми и живыми, какими пришли в школу в тот роковой день. Он, Алекс Митчелл, напишет книгу в их честь, и призывает каждого, кто переживает и сочувствует погибшим, поставить эту книгу на полку и показывать ее своим детям, чтобы те знали, сколько зла может принести необдуманный поступок… — Алекс, ты считаешь, что Митфорд и Хогарт совершили необдуманный поступок? Есть информация, что их налет был тщательно спланирован. Спросила молодая девушка в синей рубашке, с десятком автоматических ручек в кармане. За ней топтался парень с камерой. Алекс повернулся к ним и замер. Вопрос был слишком сложен, чтобы ответить на него сразу. — Я думаю, что убийство — всегда необдуманно… — сказал он в итоге и замялся, потому что ответ был глуп, очевидно глуп, и казалось — сейчас все махнут на него рукой и разбредутся по залу. Никто не тронулся с места. — Ты дружил с Томасом Митфордом? Каким он был? — Неуравновешенным. У него были дурные склонности. Он постоянно рисовал свастики и, наверное, был настроен против общества. — Говорят, что именно он был инициатором бойни. Это может быть правдой? Этот вопрос прилетел от парня с рыжей клочковатой бородой и в очках, с дужки которых свисала тонкая серебряная цепочка. — Я с ним об этом не разговаривал. Но я знаю, что он… умел увлекать людей. (Это он придумал игру в индейцев, помнишь, Алекс? Вам надоели супергерои, гонять по раскаленным улицам на скейте было утомительно и совсем не весело, и Томми сказал, что раньше дети играли в индейцев, и что это здорово — можно строить шалаши, скрываться, сражаться между собой и… ) Беги, гурон! Беги! Алексу пришлось отпить из стакана с минеральной водой. Зубы звякнули о стекло. — Ты столкнулся с ним в библиотеке. Какие слова он говорил? — Это жестокий вопрос, — запротестовала миссис Митчелл. — Не заставляйте ребенка вспоминать! Полная красивая леди в синем льняном костюме не удостоила миссис Митчелл взглядом, зато вперила его в Алекса и ласково подмигнула, мол, не бойся, отвечай, мы все равно тебя любим. — Он сказал: «Я убью вас всех», — ответил Алекс, улыбкой давая ей понять, что все нормально. — Но мне удалось оттолкнуть его и сбежать в коридор, он выстрелил и почти промахнулся. И Алекс приподнял свою правую руку, демонстрируя перевязку. — Алекс, ты знал, что… — Алекс, как ты думаешь?.. — Алекс, у тебя есть соображения по поводу… У Алекса были соображения, он думал и знал. Вопросы его больше не пугали, он все больше погружался в особое состояние уверенности, когда аудитория ловит каждое слово и сочувствует, окутывает внимательностью и нежностью, и это состояние — сладкое состояние оратора, чествуемого толпой, превратило ответы Алекса в короткие шедевры уверенной мысли. Он знал, что Томми опасен и потому последнее время избегал его. Он знал, что Кит Хогарт принимал опасные таблетки, и уверен, что именно они привели его к помешательству. Он знал, что Томми и Кит религиозные фанатики-расисты, недаром Томми безжалостно убил Карлу Нобл и спрашивал у Алисы Буш, верит ли она в бога, и оставил ее в живых после положительного ответа. Он знал, что Томми как-то убил кота, и его матери пришлось скрывать трупик животного, закопав его в своем садике. Он думал, что преступления нельзя было избежать, потому что в нем нет вины общества, нет тех слагаемых, которые могли бы сложиться иначе и привести Томми и Кита к другому исходу. Он думал, что зло зародилось в их сердцах от чрезмерного увлечения друг другом, от нездоровой привязанности, отвратившей от них всех вокруг. Он думал, что такие вещи не исправить дружеской рукой и родительской любовью. У него были соображения по поводу причин: возможно, Томми дурно повлиял на Кита. Возможно, они обиделись на отеческое наставление директора Деррика. Возможно, они насмотрелись боевиков или наигрались в эти отвратительные жестокие компьютерные игры. Скорее всего, так и было. Кругом транслируется насилие, и жестокость в любом ее виде могла повлиять на слабый податливый характер Томми и равнодушный характер Кита. Возможно, они думали, что все это — лишь игра. Алекс закончил так: — Я повзрослел за один день и хочу сказать: мы ваши дети, и иногда вам хочется нас побаловать, но будьте с нами беспощадны. Следите за каждым нашим шагом, проверяйте наши компьютеры и бумаги, наши звонки, наших друзей и наши тайники. Пусть сейчас мы будем обижаться и ругаться, но потом поймем, сколько любви и заботы вы вложили в сохранение наших жизней. Миссис Митчелл прослезилась и вытерла глаза платочком, а на следующий день наставление Алекса появилось на страницах всех без исключения газет, выделенное жирным шрифтом. После выступления Алексу стало плохо, и этот факт уничтожил лагерь сомневающихся в его искренности. Выходя из здания, придерживаемый матерью, он услышал еще один вопрос, но не нашел журналиста, который бы его задал. «Привет, парень. Меня зовут Бретт. Квартирка свободна?» Мир накрыло сетью кровеносных сосудов, съежило в шар жуткого глазного яблока, и Алекс заскулил, вырываясь из рук миссис Митчелл. Покрытого испариной, в измятой рубашке, его сфотографировали в последний раз и запихнули в машину с помощью подоспевшей охраны. На заднем сидении хорошо кондиционированного автомобиля, предоставленного ему вместе с водителем от щедрот мэра города, Алекс пришел в себя, вытер пот со лба и сказал: — Дай фляжку. — Алекс, — пробормотала миссис Митчелл, — мы же договаривались… пока у тебя стресс, я позволяю тебе глоточек, но после — ни капли алкоголя. Водитель не шевельнулся. Ему было жалко парнишку, который попал в такую передрягу, и, по справедливости, глоток виски никому еще не мешал, так что мамаша явно дурит. — Мой стресс закончился? — безжизненным голосом спросил Алекс. — Ты знаешь, что мне пришлось пережить? Ты понимаешь, что я видел? — Конечно, понимаю, — растерялась миссис Митчелл. — Я пытаюсь тебе помочь… — Ты ничего не понимаешь, тупая старая корова!!! Дай сюда виски! Дай сюда фляжку, я сказал, или отправляйся под ствол двух психопатов и не возвращайся, пока не поймешь меня по-настоящему! Миссис Митчелл, беззвучно плача, расстегнула сумочку и вынула плоскую фляжку, обтянутую коричневой кожей. — Извини, — через пару минут сказал Алекс совсем другим голосом. — Хочешь, выпей со мной. Тут еще осталось. Давай! Придумай тост, и я с тобой выпью. Нацежу тебе в крышечку. Ну! — За тебя, — всхлипнула миссис Митчелл. — За меня, да?.. Пей. Водитель молчал, глядя на дорогу и только на дорогу. Его одобрение не высказалось ничем, и этому была причина — за три года служения мэру он научился скрывать все, о чем думал. А думал он о том, что парень выжил не просто так — у него явно есть характер, и если так дальше пойдет, в городе появится еще один крутой несгибаемый мужик, типа Бобби Ангела и его ребятишек, владельцев половины жалких душ в этом городе и бессменных арендаторов второй половины… Малец еще не в курсе всех этих дел, он всего лишь школьник, но с таким характером ему прямая дорога в подручные Ангела, не иначе.

В тот день, когда открытки Томми добрались до адресата и повергли миссис Митфорд в многочасовую истерику, на пороге дома Митчеллов появился парень в серой парке с надвинутым на глаза капюшоном и позвонил два раза. Дверь открыли не сразу — мистер Митчелл был на работе, а миссис Митчелл пыталась сварить апельсиновый джем, но уже с полчаса неподвижно стояла над кастрюлькой с дымящимся варевом и не могла сообразить, что она делает и зачем. Звонок не сразу дошел до ее сознания, а когда все-таки пробился сквозь задумчивость, она выключила плиту, вытерла руки и пошла открывать. — Здравствуйте, — сказал Кирк Макгейл, увидев ее испуганные глаза, — я хочу поговорить с Алексом. Можно?— Он ни с кем не хочет говорить, — быстро сказала миссис Митчелл. — Он болеет. Кирк покачал головой. — Меня попросили узнать, что с ним и когда он появится. Вы же знаете, занятия начались, только проходят теперь в другой школе. Ему нельзя прогуливать, это выпускной класс, и нужно жить дальше. Миссис Митчелл немного успокоилась и сбросила цепочку с двери. — Я тоже говорю ему, что нужно жить дальше, — с жаром поддержала она. — Очень нужно! Но он же не слушается… Проходи, поговори с ним. — Нет, — отказался Кирк, — я хочу вытащить его на улицу. Погуляем, съедим по гамбургеру. — Нет, я его никуда не отпускаю. — А как тогда он должен начать жить дальше? — удивился Кирк. — Вы боитесь, что что-то произойдет? Я буду следить за ним, миссис Митчелл. Обещаю. Она несколько минут думала, опустив голову, потом сказала решительно:— Подожди здесь, — и захлопнула дверь. Кирк сначала потоптался на месте, потом присел на крыльцо и закурил, прикрывая дым ладонью. Он выкурил одну сигарету, другую, посмотрел на часы и собирался было позвонить еще раз, как показался Алекс — исхудавший до костей, измятый, с кислым неприятным запахом, исходившим от его рубашки. — Макгейл. — Ага. Прогуляемся? — Только без гамбургеров, — быстро сказал Алекс, — никаких зданий. Никаких домов. Никаких стен. — Заметано. Миссис Митчелл с тревогой наблюдала в окно: смотрела, куда отправились мальчики и не шатает ли Алекса, и не пытается ли парень в серой парке вытащить из кармана оружие…Ничего такого не происходило. Кирк бодро шагал в сторону Речной улицы, Алекс медленно, но уверенно тащился рядом. Вот так и начинается новая жизнь, подумала миссис Митчелл. С новых друзей, готовых протянуть руку помощи тогда, когда родители бессильны…Обойдя Речную улицу, припыленную серым скучным дождем, Кирк и Алекс вышли к маленькому пруду, где сиротливо плавали утки, не получавшие теперь своеобычной порции хлебных крошек — девочка по имени Бекки, кормившая их целое лето, больше не приходила к разрушенным деревянным мосткам. Дождь сыпанул снова, и Кирк натянул капюшон на коротко стриженую голову. Его большие глаза резко выделялись на угловатом, но правильном лице. — Я предупреждаю, — начал он, глядя, как утка ныряет вниз головой в мутную воду пруда, — всю ту ересь, что ты нес для газет и телевидения, можешь оставить при себе. Тебе мог поверить только последний мудак или выпускница католической школы. Всю эту херню про дьявольское зло в сердцах и чистоту помыслов в футбольной команде — забудь… Понял меня?Алекс неопределенно хмыкнул. — Чем вы его доконали? — прямо спросил Кирк, вытаскивая из кармана табачные крошки и бросая их уткам. — А без разницы, — сказал Алекс неприятным, шипящим голосом. — Даже если бы мы сунули ему в задницу оголенный провод, он не имел права устраивать это дерьмо. Ты сам об этом знаешь. — Да я согласен, — нехотя согласился Кирк. — Но что за чертову хреновину вы сотворили? Я хочу знать. — Ничего особенного не было. Его никто не трогал. Все лето его обходили стороной и никто даже пальцем не прикоснулся. Все это выглядело, как долбанный шутер. Я всегда считал Томми слабаком, он даже в играх корчил из себя благородного, и никак… никак не мог этого сделать! Стена, сплошная стена, не достучаться. Карла пыталась, а он ее застрелил…— Это потому, что с ним был Хогарт, — возразил Кирк. Утки медленно расплывались прочь, отказавшись от его угощения. — Это из-за Кита, — повторил он. — Моран уважал Хогарта и мог что-нибудь ляпнуть, но не полез бы в драку. Давай правду, Митчелл. Я хочу знать правду. Алекс рассмеялся, запрокинул голову и попытался поймать каплю дождя на распухший, покрытый налетом язык. — А если ты и есть тот, кто все знал? — спросил он, остановившись. — Ты ушел из школы целым и невредимым. Не ты ли третий в их компании? — Ну конечно, — скривился Кирк. — Не пори ерунды… Я ушел оттуда, но будто бы там и остался. Не знаю, как объяснить. Я все время думаю об этом, я все время перечисляю их имена, вспоминаю и пытаюсь понять, почему так случилось. Если я пойму, в чем дело, это оставит меня. Я смогу жить дальше… пока что я не могу жить дальше, я все еще возле чертовой школы, и Митфорд говорит мне: «Иди домой!», а я не могу уйти и стою, как дурак… что с ними произошло, а?Алекс вздохнул и впервые посмотрел на Кирка без злого огонька в глазах. — Я предположу, — примирительно сказал он. — Ему всерьез доставалось от ваших шуток. Я даже могу его понять… заметь — понять, а не оправдать! А вот что случилось с Китом, никто не узнает. Парень с железными нервами и холодной головой. Просто сошел с ума? Проснулся и решил всех убить? В чем была его проблема? Я не знаю, так что вряд ли смогу тебе помочь. Одна из уток вернулась и окунулась в шуршащие на осеннем ветру камыши. — Был сильный ветер, — сказал Кирк, — сильный ветер, прямо как сейчас… и на футбольное поле грохнулась какая-то птаха. Что-то вроде маленького соколка. Загнутые когти, клюв. Хищная птичка, но со сломанным крылом. Хогарт остановил тренировку и потащил ее в зоомагазин. Зоомагазин, который за пекарней, знаешь? Там работал Кормилец. Придурок, натаскавший себе в дом сотню всяких зверюг. У него еще сбежал барсук и перерыл какие-то ценные гладиолусы, и миссис Белл…— Я понял. — Так вот. Кит притащил Кормильцу птичку и спросил, как ее выходить, а Кормилец возьми да вякни: у вас, молодой человек, в руках потенциальный труп, и ничем здесь не помочь…Кирк остановился, вынул из кармана сигарету, закурил и закончил:— Кит ему тогда сказал: ты тоже потенциальный труп, гондон, и ничем тебе не помочь. Он никогда раньше не злился, а в этот раз стал как бешеный, но быстро успокоился, извинился и вышел. Мы подумали — сорвался, с кем не бывает… иногда полезно. Это я все к тому веду, что Митфорд для него был чем-то вроде этой птички. У нас мало бывает настоящего в жизни, Митчелл, а он нашел что-то живое и настоящее себе по вкусу, вот и не выдержал, когда птахе начали ломать крылья. — В школу уже все ходят? — спросил Алекс минуту спустя. — Все, кроме тебя. Ты оказался слабее любой бабы. — Я не слабее любой бабы, придурок, — торопливо ответил Алекс. — Если бы я просто обоссался перед Томми, как эта идиотка Буш, я бы тоже прибежал в школу как ни в чем ни бывало. На следующий же день. — А что случилось? — заинтересовался Кирк. — Обосрался?Алекс скрипнул зубами, вытянул тощие руки и изо всех сил хлопнул себя ладонями по глазам. Еще раз. Еще и еще раз. Он успокоился только тогда, когда убрались непрошенные слезы. Просто красные воспаленные глаза, но абсолютно сухие, будто песочком присыпали. — Боюсь, это я прикончил Карлу, — сказал он наконец таким же сухим, песчаным голосом. — Томми сказал, чтобы я бежал. Что он отпускает меня и забирает взамен мою скво. Он рассмеялся, а потом раскрыл рот и выкрикнул:— Беги, гурон! Беги!Голос и эхо разнеслись далеко над туманной поверхностью озера, над головами шевельнулись мокрые ветки, покатились капли. — Я думаю, что надо было остаться, — тихо добавил он, закашлявшись. — Остаться и сделать хоть что-то… но я убежал, а он наделал в ней дырок. Я три года пытался стать ее парнем, а теперь она гниет в гробу. Кирк молча протянул ему сигареты, но Алекс отказался.— Тошнит, — мрачно сказал он. — Ее мать продала дом и уехала. — Многие так поступили, и миссис Хогарт тоже.— Я тоже заставлю родителей продать дом и убраться отсюда. Я боюсь стен и комнат. Я постоянно пью. Никакой, на хрен, школы, даже не старайся, Кирк. — Как хочешь, — ответил Кирк. — У меня тоже появились кое-какие планы. Доучусь здесь, а потом поеду к Элис Мёрфи. Попрошу прощения и женюсь на ней.— Зачем?— У Элис мой ребенок, — пояснил Кирк, — девочка. А я даже не знаю, как ее зовут… Не хочу лет через пятнадцать прочитать в газете, что какой-то ублюдок перестрелял учеников в какой-нибудь дурацкой школе, и не узнать в списке погибших имя своей дочери. — Ты уже говорил матери?— Нет и не скажу. — Правильно, — согласился Алекс. — На хер этих мамаш, на хер все… Сенсация. Гребаная сенсация, вот что их занимает в первую очередь, а во вторую им хочется, чтобы мы как можно быстрее пришли в норму, и начинается: хватит расстраиваться, Алекс, прошло уже целых десять дней, ты уже должен улыбнуться мамочке! Алекс, сколько можно пить, ты расстраиваешь нас с папой! Алекс, неужели ты не можешь прекратить смотреть в одну точку? Ты меня пугаешь, Алекс, просто пугаешь. Хочешь пойти в кино? Погулять по улицам? Ты хотел машину, помнишь? Мы с папой решили тебе ее подарить. Почему ты не рад? Мы так старались…— Просто ей хреново, вот она и несет всякую чушь, — сказал Кирк. — Ей-то с чего хреново? В нее никто не стрелял. — Ей хреново, потому что ты не веселишься. У хорошей мамочки ребенок всегда веселится. Если ты не веселишься, значит, она дерьмовая мать. Начни ты сейчас улыбаться и благодарить ее за поддержку, она расцветет и будет счастлива. — Откуда ты знаешь?— У меня мамаша всю жизнь так себя ведет, — неохотно признался Кирк. — Я привык и подстроился.

Иди домой, Кирк. Беги, Алекс. Становится поздно, и чудовища выходят на охоту. Они не убьют вас, но причинят много-много боли. Вечной боли, вечные страшные чудовища в вашей голове — мысли о том, что случилось, могло ли случиться иначе, кто в этом виноват и зачем, и какой ценой вам досталась эта жизнь.

«Причиной бойни в школе «Хилл» стали компьютерные игры!»

«Бойня в школе «Хилл» — результат свободной продажи оружия»

«Возле школы «Хилл» находятся полтысячи репортеров из двадцати разных стран»

«Тысяча полицейских и пожарных на месте массового убийства в школе «Хилл»

«Необходимо ужесточение контроля за оборотом огнестрельного оружия!»

«Убийственная схема выжидания. Полиция ждала группу SWAT более получаса»

«Антидепрессанты, выписанные школьным психологом Томасу Митфорду, вызывают повышенную агрессивность»

«Алекс Митчелл отказался давать новые интервью после ста тридцати четырех выступлений перед прессой»

** *Коробочку с кольцом Сара нашла во время уборки. Они с Джастином сняли новую квартиру, ближе к центру и не такую затхлую, как прежняя, и Сара решила, что здесь всегда будет поддерживаться идеальный порядок. Она по сто раз стирала пыль с мебели, проверяла шкафы и полки на наличие насекомых, мыла подоконники и перекладывала вещи туда-сюда. Перетащив стопку одеял с одной полки на другую, она нашла эту коробку. Обычная бархатная коробка для ювелирных изделий. Самая дешевая из тех, что предлагают магазины. Кольцо с бриллиантом, но он такой крошечный, что Саре не удалось увидеть ни одной желтой или голубенькой искры, как ни пыталась она поймать свет на грани камня. Бросив коробку с кольцом обратно на полку, она подошла к холодильнику посмотреть, не прикончил ли Джастин все пиво за вчерашним футбольным матчем. Пива оставалось две банки, одну из них, запотевшую и влажную, Сара открыла с громким щелчком, и, прикладываясь к ней, вышла из квартиры проверить почту. Маленький неудобный ключ долго не хотел влезать в замок почтового ящика, банка выскальзывала из-под локтя, по ногам неприятно дуло, а из соседней двери высунулся сосед и принялся пожирать Сару глазами. В ящике оказалась пара реклам и открытка. Открытка, по клетчатой наклонной поверхности которой скользили хрустальные шахматы, и Сара отдернула руки, словно порезавшись. Пивная банка упала, выплеснув отвратительную желтую струю на тапочки Сары и на пол. Сосед из двери напротив выдвинулся весь и заявил:— У нас так не принято, детка. — Пошел на хер, — сказала Сара, торопливо вынимая открытку. — И прекрати пялиться на меня, ублюдок.Он шипел и говорил что-то за ее спиной, но она уже не слышала, бережно неся на вытянутых руках открытку, подписанную чужим почерком, но именем ее брата. Читать и перечитывать открытку Сара устроилась на маленьком диванчике, расположенном прямо под окном. Рядом пристроился Патрик, переехавший вместе с Сарой и Джастином — Джил не симпатизировала кошкам и с радостью отдала кота друзьям. Рассеянно проводя по выгнутой кошачьей спинке, Сара раз за разом пробегала глазами короткую строчку, написанную на открытке. Она пыталась представить, что происходило в тот день, когда писалось послание. О чем думал Кит, во что был одет, что говорил…

Мы завалим тридцать человек, а моей сестре пошлем открытку. Моя сестра спасла меня. Все благодаря ей, все-все… Во мне двенадцать дырок, Сара, спасибо тебе большое. Двенадцать дырок, а одна из пуль попала в яйца. Ты спасла мне жизнь, Сара. Ты така-а-ая молодец. Ты не пошла в полицию, когда мне переломали ноги, и не рассказала копам, как папаша учит меня быть сильным. Спасибо, Сара. Ты подумала, он уехал навсегда? Ты поверила, что все закончилось? Неправда, Сара, сестренка. Ты знала, что он каждый раз исчезает после серьезных случаев, и каждый раз возвращается и начинает все заново. Но тебе надоело нянчить своего братишку и таскаться к нему по первому зову, возить ему таблетки и уговаривать-уговаривать-уговаривать. Тебе захотелось пожить свободно, вздохнуть свободно, а Джастин оказался очень даже ничего, и покупка новых кружевных трусишек стала важнее того, как я живу, и что со мной происходит. Не расстраивайся, Сара, ты хорошо себя утешила, а я тебе подыгрывал, говорил, что все отлично, а потом пошел и убил тридцать человек, получил дыру в яйцах — кто из копов такой мазила, интересно?..Не расстраивайся, Сара. Спасибо тебе. Твой Кит.

Буквы на открытке слились в сплошную линию, потому что на улице стемнело. Дымчатый Патрик превратился в черного Патрика, плед сполз на пол кровавой лужей. Джастин вернулся позднее, чем обычно, и не стал включать яркий свет, увидев, что Сара с разметавшимися спутанными волосами лежит на диване, а у дивана тускло поблескивает смятая пивная банка, и неподвижна пустая винная бутылка, а рядом два бокала, и пили из обоих. Бутылка ликера на столе, ее пробка изгрызена, но защитное кольцо цело. — Ты пыталась открыть ее зубами? — с легким укором спросил Джастин, протягивая руку и зажигая один из зеленых ночников. — Что-то случилось?— Я нашла кольцо, — безжизненным голосом проговорила Сара с дивана. — Да? Вот черт, я считал, что отлично его спрятал…Сара поднялась и села. У нее дрожали руки и босые ноги, кожа покрылась мурашками. — Я не могу выйти за тебя замуж. Джастин убрал ликер в шкафчик, закрыл дверцы, и только потом подошел к Саре и укутал ее в плед. Все эти несколько секунд в нем бушевало пламя. — Потому что я не хочу иметь детей, — добавила Сара. — Мать звонит мне и звонит… я подниму трубку, он молчит… что она от меня хочет? Зачем она звонит? Говорит: привет, милая Сара, как у тебя дела? Я отвечаю, что хорошо, и она замолкает. Я не хочу детей, Джастин. У меня их никогда не будет. На детей мы скидываем все самое худшее, что в нас есть и превращаем их в лицемеров, убийц и самоубийц, в калек, в жалких неудачников, в помешанных на религии, футболе или деньгах…. Вливаем в них отраву каждый день, лепим то, что хотим видеть и оскорбляем их, если они не такие, как нам хотелось. Учим их тому, что считаем правильным, смеемся над их собственными мыслями… Я еще не мать, но я знаю, что случится с моим ребенком — я волью в него все дерьмо, которое скопилось у меня в душе. Так поступают все родители, и я думаю, прежде чем позволять кому-то заводить ребенка, нужно проводить уйму психиатрических обследований и собеседований, и если есть хоть одна червоточина — стерилизовать к черту… Не пойми меня неправильно, Джастин. Я люблю тебя и хочу прожить с тобой всю жизнь. Но если ты на мне женишься, у тебя не будет детей. Джастин наконец-то расслабился и откинулся на спинку дивана. На лице его показалась спокойная улыбка. Одной рукой он притянул к себе Сару и обнял.— Я не собираюсь жениться на детях, — сказал он в светленький затылок Сары. — Я хочу жениться на тебе. Сара не ответила, устроилась на его плече и тихонько засопела, собираясь заплакать. — Часто она звонит? — спросил Джастин. — Мама? Каждый день… Может, пригласить ее на пикник или что-то вроде этого? Она осталась совсем одна и с кучей долгов. Отец прекратил с ней всякую связь после того, что сделал Кит и этот… второй мальчик. — Томас Митфорд, — задумчиво сказал Джастин. — Я пил с ним кофе и теперь могу побежать в газеты и журналы, чтобы они посвятили этому событию целую полосу. Сара, ты точно хочешь взяться за судьбу своей мамочки? Она не самая приятная тетка, как я понял. — Не знаю, — ответила Сара. — Но давай хотя бы пригласим ее на свадьбу. И тогда Джастин поднялся и пошел в спальню, чтобы извлечь бархатную коробочку из-под одеял и торжественно вручить кольцо своей будущей жене, Саре Хогарт.

«Томми, с высоты птичьего полета этот город кажется совершенно иным. Посмотри вниз: видишь, это офицер Робинсон, проломившая тебе череп метким выстрелом. Она ушла из полиции и теперь разводит персидских кошек.Это дом Карлы Нобл, он продается, но комнаты так прокурены, что у него нет никаких шансов. Это — ворох цветов на могиле Минди, на похоронах она выглядела потрясающе! Видел бы ты это платье!Бедняжке Стефани ее никогда не победить — сама-то она выглядела в гробу как копченая сосиска. Не поднимайся слишком высоко, Томми, иначе виды испортятся. Смотри: Кирк Макгейл пишет письмо Элис Мёрфи. Его дочку зовут Джина. Странное имя, правда? Молодые девушки всегда называют своих дочерей какими-то странными именами… «Молли» получила здоровенную дыру в стене. Здесь никто не пострадал — взрыв пришелся на перерыв, и работники курили на улице.Это — дом близнецов Оутс. Берт Оутс как раз сейчас пытается покончить с собой. Он так расстроен, что поссорился с сестрой по дороге в школу, что пытается исправить положение, запершись в гараже с заведенной машиной. У него только-только зажила дыра в боку, а он уже снова вознамерился на тот свет. Его спасут, Томми, родители сейчас внимательно следят за своими детьми. Хочешь увидеть дом своих родителей, Томми? Ах, тебя больше нет? Жаль. Вечером будет очень красиво, а ты так и не увидишь: тысячи человек принесут свечи к школе «Хилл» и в темноте развернется целое море дрожащих, колыхающихся огней.Все испортит дурак Стэнли, решивший, что начался пожар. Он разобьет уцелевший щит пожарной системы, вытащит огнетушитель, вырвется с ним на поляну и зальет пеной множество хрупких свечей…»

Эпилог.Вам будет казаться, что это нереально, потому что вы привыкли видеть убийцу раскаявшимся. Именно раскаяние делает его понятнее, именно чистосердечное признание способно спасти от электрического стула, но вам нужно уяснить — мы не обязаны раскаиваться, как вы не обязаны нас понимать. Давайте останемся по разные стороны одной большой дороги. Я не претендую на то, чтобы стать частью вашего общества — устал; вы не должны стремиться стать частью моего мира, он вам никогда не нравился и вызывал только отвращение. Если кто-то из тех, кто знал меня, читает это, значит, он остался жив. Привет, выживший!Привет, тебе повезло!Привет, я рад за тебя!Привет.Томас Митфорд.

ficbook.net

Полёт попугайчика — ориджинал

Глава 11. В палате Кита миссис Хогарт безуспешно пыталась вручить сыну нехитрый больничный обед: на подносе стояла тарелочка с картофельным пюре и рыбными палочками, стаканчик вишневого желе и стаканчик сока. Миссис Хогарт то и дело ставила поднос на кровать, а Кит то и дело его отталкивал. Приходилось хватать поднос и отходить в сторону, а потом предпринимать новую попытку. — Тебе нужно поесть… поешь, пожалуйста. — Нет. Поднос в очередной раз оказался на кровати, Кит в очередной раз приподнял руку, чтобы спихнуть его на пол, но остановился, потому что в дверном проеме показалась рыжая яркая голова Томми Митфорда. Миссис Хогарт повернулась и посмотрела на Томми. Один ее глаз был густо накрашен, про второй она забыла впопыхах, собираясь в больницу к сыну, поэтому выглядела, как раненая полуслепая сова. — Добрый день, миссис Хогарт, — сказал Томми, подошел к ней и аккуратно потянул к себе поднос. — Можно? Я знаю волшебное слово, миссис Хогарт. Если позволите, без проблем накормлю Кита, только слово такое волшебное, что действует только тет-а-тет. Оливия впервые видела этого рыжего мальчишку, но он так искренне и открыто ей улыбался, а зеленые глаза так дружелюбно блестели, что она невольно улыбнулась в ответ и отдала поднос. — Я оставлю вас на полчаса, мальчики, только не вздумайте играть в подвижные игры. — Я не буду есть, — неприязненно сказал Кит, когда она вышла. Томми поставил поднос на столик, закрыл жалюзи пластиковой обзорной стены и вернулся назад. Забрался на подоконник, переставил тарелку себе на колени. — Зато я буду, — сказал он. — Позавтракать не успел. Кит умолк и отвернулся. Смазанное, медленное движение. Ни следа прежней уверенности. Кит словно потерял связь с окружающим его миром пространства и реальности, и двигался теперь на ощупь, в противодействующем ему тумане, словно младенец, изучающий бесконечные квадратные метры своей детской комнатки. Солнечные лучи рассеянным потоком пробирались через окна, скользили по белым обнаженным рукам Кита, останавливались на шее, и там переливались дрожащими волнами. Томми засмотрелся на их игру. Солнце всем светит одинаково, правда? — Я могу съедать всю твою еду, если скажешь мне расписание кормежки. — Тебя дома не кормят? — Периодически кормят. Просто я примерно представляю, почему ты не хочешь есть. Кит усмехнулся. — Ну да, — сказал он. — Хотя вряд ли поможет. Наверняка мне приспичит, и все-таки придется наложить под себя под присмотром мамочки или какой-нибудь медсестры. Чтобы не обляпался и правильно подтерся. Вишневое желе выпало из пластикового низкого стаканчика, Томми подцепил его ложкой и вернул обратно. — На дне обычно бывает ягодка, — разочарованно сказал он. — Не в этот раз, детка. Доедай и выкладывай. Пришел утешить? Пожалеть? Подарить мне медвежонка? Медвежонок в палате уже был. Довольно-таки потрепанный Тедди в клетчатом галстуке-бабочке. Он лежал на полу, задрав лапы. — Я его не кидал, — сказал Кит, проследив его взгляд. — Мать бегала тут и сбросила. — Это она тебя так уделала? — спросил Томми, деля желе на четыре дрожащие части. — Нет, — спустя секунду ответил Кит. — Отец. Ты никому ничего не расскажешь, Томми? — Не расскажу. Кит запрокинул голову и посмотрел на него, показав прозрачные серые глаза с мраморным узором радужки и расширенные матовые зрачки. — Не расскажу, — тихо повторил Томми. — Сара приехала, — ответил на это Кит. — Она собиралась идти в полицию, но… договорилась с матерью, что не сделает этого, если мать подаст на развод и уберет отца из моей жизни. И это все из-за меня. Если бы я ненавидел его, все было бы нормально. Но я помню, как он играл со мной, когда я был маленьким. Всегда покупал мне то, что я хотел. И теперь из-за меня ему опять пришлось уехать. Я даже извиниться перед ним пока не могу… В один день все рухнуло. Надо убрать мои плакаты… надо выбросить форму. А дальше… не знаю. Мать снова свихнется, и все из-за меня. Томми положил ложку, сдвинул поднос со своих колен. Ему в голову пришел умопомрачительный вихрь, завьюжил яркие картины несущихся под колеса дорог, желтых пустынь, ледяной колы, купленной на заправке. Ему представились зеркала на стенах ванны дешевой гостиницы, рваные на коленях джинсы, терпкий загар, свобода, свобода, много свободы, льющейся отовсюду. Разрушенные душные стены родного дома, пустующее место за школьной партой, ласковые глаза девушек с неизвестными именами, черная рубашка с длинным рукавом, красная акула, уходящая под рекламный щит, огни городов, истлевающие вдали, плотное небо, застегнутое на пуговицу луны. Все и сразу. И стекла расколотой жизни Кита, сплавленные краями заново, просто зажившие шрамы, забытые белые полосы, выступающие только под пристальным вниманием солнца. — Я бы тоже все бросил и уехал отсюда, — сказал он. Кит покачал головой. — Это не побег, — пояснил Томми, понимая ход его мыслей. — Это не значит — трусливо сбежать. Это значит — поменять свою жизнь. — Ты с ума сошел, рыжий, — почти ласково сказал Кит и протянул Томми руку, — но если ты задумаешь что-то подобное, то я подарю тебе тачку и ствол. Хочешь? Томми взял его руку, легонько прижал прохладные пальцы, и не стал отпускать. — Я задумывал увеселительную прогулку, а ты хочешь навязать мне прорыв с боем? — Жизнь без боя не сменишь, — возразил Кит. — Ну почему же. Можно завести ребенка. Говорят, здорово влияет. Кит сразу помрачнел. — Все, иди, Митфорд, — сказал он металлически-ровным голосом. — Нет у меня на тебя времени. И он вынул из-под подушки стопочку листов в пластиковой прозрачной упаковке. Томми присмотрелся и узнал пьесу Минди. — Хочу выучить наконец, — пояснил Кит уже мягче. — Не хочу, чтобы все развалилось из-за моей болезни. Не могу больше никого подводить. Томми кивнул. На пороге он обернулся и спросил: — Нога-то болит? — Пошел вон, — спокойно ответил Кит, просматривая листы.

** *С утра на небо нагнало грузных туч. Пепельные сверху, желтоватые снизу, они выглядели синяками на избитой насмерть плоти. Ветер гнал пыль и листву. Томми отправился в школу в старой серой водолазке. Оранжевую рубашку миссис Митфорд выбросила при тщательном обыске комнаты Томми. Она выбросила не только ее. Исчез ноутбук, стопка старых комиксов, где грудастые красотки в сапожках-ботфортах лихо стреляли с двух рук из блестящих пистолетов в городских оборотней. Пропали некоторые книги, а на видном месте появилась Библия, окаймленная золотым венцом. Томми ничего не сказал по поводу пропавших вещей, хотя видел — миссис Митфорд ждет реакции, и уже заготовила по этому поводу какую-то речь. В школу Томми шел медленно, старательно набираясь сил для встречи с Мораном. Его мучил тяжелый страх и заодно совесть — предстояло объясниться с Карлой. Что сказать другу, которого несправедливо и гнусно оскорбила твоя собственная мать? Томми не знал. Он понимал, что попался в ловушку. С одной стороны вековым дубом, вцепившись массивными корнями в семейную почву, высилось древо Митфордов, веточкой которого он являлся. Оторваться от этого древа, обидеть мать, нарушить табу, нанести рану доверию и уважению, к которому его приучали с детства, Томми не мог.С другой стороны он смутно осознавал, что жизнь его не может ограничиваться семьей, что он обязан уважать и ценить тех людей, другом которых стал. Внешний мир с его связями и привязанностями рано или поздно должен был стать для Томми новым домом, но как шагнуть на порог этого дома, если на улице стоит мать и скорбно прижимает руки к груди, со слезами на глазах глядя, как неблагодарный сын покидает ее, не удосужившись пригласить с собой? Ведь она готова создать ему уют и там, в этой новой взрослой жизни. Повесить шторы, испечь печенье. Нет-нет, она не будет вмешиваться, повзрослевший сын может делать все, что хочет. Ну, может, даст пару советов — с высоты своего опыта. Опыт никто не отменял, верно? Может, подскажет кое-что. Иногда. Только не бросай ее, Томми, ты нанесешь ей смертельную рану. Она решит, что ты ее ненавидишь, Томми. Она так и скажет: Томми, за что ты меня так ненавидишь?И тогда придется обнять ее и поцеловать, и провести в дом, и спрашивать разрешения каждый раз, когда решишь куда-то отлучиться. Не потому, что она хочет тебя контролировать, а чтобы не обидеть ее, чтобы доказать, как тебе ценна ее опека и мнение…

Томми остановился. На школьном крыльце, почти у самой двери, стояла Минди, прекрасная, как осенняя ведьма. Слегка завитые волосы развевались под порывами ветра, мягкая кашемировая кофточка плотно облегала высокую грудь. Рядом с Минди стояла Карла. Карла с маленькой сумочкой на длинной цепочке, Карла с губами цвета фуксии, Карла в замшевых туфлях на высоком каблуке, в белоснежной юбке-резинке, обтянувшей задницу так, что выступали очертания маленьких трусиков. Карла и Минди смотрели на Томми и улыбались. Минди — презрительно, Карла — вызывающе. Ее глаза сияли от гордости, губы слегка шевелились — она что-то говорила Минди. Томми поднялся по лестнице под их пристальными взглядами, вопросительно глянул на Карлу, но она не ответила ему ни словом, ни движением. За спиной Томми они обе расхохотались, а смех в спину больнее, чем удар в спину, и Томми ощутил это в полной мере.

Тучи чернели и чернели. Появилась лиловая угрожающая тьма, обнявшая их с горизонта. Томми наблюдал за небом из школьных окон, не слушая учителей и не занимаясь ничем полезным. Он просто сидел и смотрел, сложив руки перед собой. Вот-вот прольется дождь. Наверное, ледяной и жесткий, как копья, как стрелы, как титановые пластины, вшитые в живую плоть Кита.

У неба были свои неприятности, у Томми — свои. Вопреки им он не думал о страхе, а старательно изменял и переделывал себя, подставляя кусочки мозаики, собранные по всему городу. Мистер Пибоди.“Этот город полное дерьмо, парень. Поднимись над ним, помаши крылышками и ты увидешь большую-пребольшую кучу отменного дерьма”Джастин.“Ты либо друг, либо никто”Кевин Кленси.“Соответствовать всему, что от тебя хотят другие, — смертельно опасно для твоей нежной душонки и тощего тельца. Ты скоро повесишься, будешь болтаться в петле, обмочишь штаны и обделаешься, а твоя мама закажет в морге грим мальчика-ангелочка. Но знаешь, если Они доводят людей до самоубийства, то должны понимать, что могут довести и до убийства тоже, не так ли?”Кит Хогарт.“Я одолжу тебе тачку и ствол. Изменить жизнь без боя? Да ты смеешься, Томми. Остановись... Стой. Стой...”— Стой, — сказал Берт Моран, отталкивая Томми от двери в мужской туалет. — Иди в кустик, присядь на корточки и пописай. Сюда тебя никто не пустит.— Ты мне надоел, Берт. С дороги, или я выбью тебе мозги и спущу их в унитаз. Слышишь меня, Моран? Посмотри на меня — я твоя смерть. Не ожидал увидеть меня так рано? Думал, смерть — сказочка для неудачников? Ошибочка вышла. — Митфорд! — Это Макгейл, веселый, улыбающийся.Пыльная подошва его кроссовка отпечаталась на темных джинсах Томми. Томми удержался на ногах, и пошел вдоль стены, прихрамывая. Давление в мочевом пузыре усиливалось. — Кирк. Как ты считаешь, сколько тебе осталось? Не пытайся узнать у меня, решай сам. Хоть раз в жизни что-то реши сам — напоследок. Окей? Это будет полезным уроком. Сколько минут ты себе отведешь? Три? Пять? Сколько времени тебе понадобится, чтобы прочитать молитву или завязать шнурки?

Мимо равнодушной тенью проскользнул Алекс. Томми узнал его по запаху. Его чувства обострились, напряжение возросло, а рука сжимала невидимое оружие. — Алекс? Обернись и посмотри на меня. — Опять травите малютку Томми?Макс Айви. Остановился посмотреть на шоу. Слева снова Кирк, снова боль в бедре и еще один отпечаток на джинсах. Позорные метки на загнанном зверьке. Карла Нобл, Минди, Тина Джефферсон, Саймон Клири. Запахи, взгляды, отчуждение. — Она надевала босоножки на белые носки! Ты представляешь?— Наверное, будет дождь. У тебя есть зонтик, Тина? Пойдем из школы вместе?— Дай попробовать твой ключ, по-моему, мой погнулся или что-то в этом роде...— Митфорд, ты принес мне деньги?Это снова Берт Моран, его дышащая тупая туша, раздробившая ногу Киту Хогарту. Кит спит в наркотическом сне, на его лице маска, и собравшиеся кругом медики ввинчивают в его кость пластины, ставят спицы и прокалывают насквозь разошедшуюся кожу. Берт Моран — здесь. Новый капитан старой команды. Он здесь и ему нужны пятьдесят баксов. — К черту тебя, неуклюжий ублюдок. — Пошел к черту, ублюдок. Что из этого произнесено вслух?Первым рассмеялся Кирк Макгейл, за ним, повизгивая, захохотал Макс. — Ублюдок — твой папочка, Митфорд, — удовлетворенно пояснил Берт. — Я вчера пялил твою мамашу, а он даже выпить мне не предложил. Томми остановился. Иллюзия тяжелого, уверенно лежащего в руке оружия, стала полной, и этой потяжелевшей рукой, сжатой в кулак, он наотмашь ударил Морана.Ударил и сжался. Моран должен был, обязан был обрушить на Томми ответный удар, но вместо этого он слепо качнулся, схватившись за челюсть. Сделал два шага назад и прислонился к стене, мотая головой, словно бык в стойле. — Он тебя уделал! — в полном восторге заорал Кирк, пританцовывая вокруг Берта. — Тебя уделал педик, Моран! Ну ты и баран!..Макс Айви вздохнул. — Ничего особенного не случилось, — брезгливо сказал он. — Заехал в челюсть, а Моран пасть разинул, и продырявил себе зубами язык. В подтверждение его диагноза Берт наклонился, уперся руками в колени и сплюнул на пол кровавую пенистую лужицу. — Ты в порядке, чувак? — спросил Кирк, нагибаясь и пытаясь заглянуть в лицо Берту. Томми не стал дожидаться ответа. Он ускорил шаг и завернул в боковой коридор, надеясь, что дверь на запасную лестницу открыта, и можно будет ускользнуть через нее. Уверенность и Томас покинули его при виде крови. Страх снова появился, старый приятель-страх. Никакого выхода, ни на запасную лестницу — дверь заперта намертво, ни выхода из школьного кошмара. Еще целый год, подумал Томми. Мне учиться с ними целый год. Пожалуй, Кленси прав, и придется вешаться. Эта мысль его неожиданно позабавила. — Открыть дверь? — ровным мягким голосом спросил кто-то. Томми шарахнулся и натолкнулся на худое, еле теплое тело. — Стэнли! — с облегчением выдохнул Томми. — Откуда ты взялся?— Я тут был, — самодовольно сказал Стэнли и показал Томми длинную швабру, мягкая длинная щетка которой распласталась по полу грязной медузой. — У меня есть ключ. — А тебе не попадет, если ты меня выпустишь?Стэнли медленно покачал головой и вынул из кармашка рабочего комбинезона блестящую связку. Он почти не глядя выбрал ключ, вставил его в замок и провернул. Дверь тихонько раскрылась, Томми сбежал вниз по лестнице и не видел, как Стэнли поднимает к носу швабру и нюхает ее, пропахшую мочой, грязью и моющим средством. Нюхает сосредоточенно, с наслаждением. И только после этого снова запирает дверь.

Запасная лестница привела Томми в тупик. Вторая дверь, ведущая на улицу, тоже была закрыта. На маленькой площадке перед дверью умещались: пластиковое ведро с отломанной ручкой и коробка с пустыми картонными папками, аккуратно сложенными в кипы и перевязанные веревками. Больше не было ничего, и наверху тоже ничего и никого не было — дурачок Стэнли ушел, не задумываясь о дальнейшей судьбе Томми. — Господи, а... — простонал Томми, хватаясь за стену одной рукой, а другой расстегивая ширинку. Мерилом счастья его сегодняшнего дня оказалось сломанное пластиковое ведро, иначе пришлось бы коротать время запертым наедине с огромной лужей мочи.

Звонить и просить о помощи было некому. Кит приходил в себя после операции, плавая в мареве золотистых лопающихся пузырей, наполненном нежным эхом. Рядом с ним сидела миссис Хогарт и безуспешно набирала номер мистера Хогарта, пропавшего в неизвестном направлении. Чуть позже Кит очнется, сжимая зубы и страдая от жажды, встретит испуганный взгляд матери и снова закроет глаза. Его мир рассыпался, и не осталось ничего, за что он мог бы уцепиться. Ему не о чем говорить с матерью, он и двух слов не сказал сестре. Он ждет Томми.«Слушайся Томми Митфорда, Кит. Только его. Он покажет тебе, как из этого выбраться».В это же время полицейские, вскрыв давно молчащую квартиру Кевина Кленси, обвиненного в растлении малолетних и краже по заявлению Шейлы Митфорд, обнаружат кишащее личинками тело в серой рваной куртке. В кармане куртки найдут двести долларов, на столе — бутылку виски, кофеварку с черным дном и стенками, пару дешевых сигар и маленький пузырек с сердечными каплями. Полицейские и коронеры займутся телом Кленси в назойливом жужжании десятков мух, упакуют в черный целлофан и позже заморозят дело о растлении по причине смерти обвиняемого.Миссис Митфорд звонит в полицию поинтересоваться судьбой своего дела, выслушивает короткий ответ и возмущается: как — умер? А кто понесет ответственность за кражу? Мой сын? Что вы говорите! Мой сын не вор, а жертва. И еще неизвестно, какие штучки вытворял с ним этот извращенец Кленси, а вы теперь говорите — он умер! И что мне делать?Она в задумчивости кладет трубку, потом хватает ее вновь и просит секретаршу соединить ее с директором школы.

Джастин и Сара, между которыми растворилась непроницаемая стена романтики, сидят на веранде крошечной кофейни. Джастин снова не выспался, но номер в ближайшем хостеле заказан, и он терпеливо ждет, пока Сара прикончит свой кофе и штрудель, чтобы снова вернуться в номер и подремать перед долгой поездкой обратно. Сара по-семейному перекладывает ему на тарелку куски печеного яблока, посыпанного сахарной пудрой, и Джастин с благодарностью ест, хотя совсем не голоден. Сара не хочет больше оставаться в этом городе. Она не знает, что делать дальше, ее резервы иссякли. Вторая сигнальная ракета Кита Хогарт погасла в полной темноте.

Кирк Макгейл, которому поручено разыскать Томми, бродит по школе, не особенно стараясь его найти. У Кирка развитое чутье, и сцена возле мужского туалета уже не кажется ему просто развлекательной. Что-то в жестах Томми, во взгляде Томми, в его отчаянии, раздражает и пугает Кирка. Оказаться с Томми с глазу на глаз ему не хочется, и поэтому он просто бродит по коридорам, подмигивая девчонкам и то и дело останавливаясь с кем-то поболтать.

** *Все эти события Томми проспал, лежа на пустых папках с именами забытых школой учеников. Здесь был и Джек Моррисон, случайно попавший под грузовик собственного отца, и Китти Бабкок, пропавшая без вести. Здесь был Гарри Бишоп, кем-то забитый до смерти в зарослях бурелома за городской больницей; и Эйприл Конорс, в которой проделала дыру труба, откачивавшая воду из городского пруда. Саймон Буш, свернувший шею на скользкой лестнице; Патрик Кэри, сгоревший заживо в старом деревянном доме своей бабушки; Грета Чапман, проглотившая не меньше дюжины шариков крысиного яда, и Элен Блэк, и Сандра Калхоун, и Джереми Аттвуд, и...

С папкой, на которой было написано имя Томми Митфорда, на площадке запасной лестницы появился директор Деррик, бесшумно открыл дверь и остановился, глядя вниз. Даже в полутьме ярко светилась смятая рыжина волос Томми, прижавшегося щекой к крышке коробки. Директор присмотрелся и увидел открытые внимательные глаза. — Прогуливаешь уроки, значит, — веселым бодрым голосом сказал директор. — Хорошее нашел местечко, если бы не Стэнли, я бы тебя никогда не нашел.Директор Деррик считал, что умеет разговаривать с молодежью на одном языке, хотя давно уже был сед и начал источать дрянной запашок старости. — Ну, вылезай из коробки, мальчик, нам нужно с тобой кое о чем потолковать. Томми послушно поднялся, отряхнул с себя пыль, особенно старательно стер отпечатки кроссовок Макгейла, и только потом пошел по ступенькам вверх. В школьных коридорах было пусто и тихо. Занятия закончились. Электрический свет горел тускло, еле рассеивая грозовую тьму, ползущую из окон. В столовой Стэнли намывал пол, бормоча что-то себе под нос. Увидев Томми, он весело помахал ему рукой. В кабинете директора горели не только лампы, но и настольный абажур, зеленый, с кистями. Уютная вещь конца прошлого века. Лампы пощелкивали, абажур тихо мерцал, окружая себя теплой прозрачной аурой.— Присядь. Томми сел на краешек стула, остро ощутив незащищенность спины. Директор Деррик устроился на своем месте, отодвинул абажур, и зажмурился, как большой седой кот. — Ты талантливый мальчик, Томми, — сказал он, не открывая глаз и поигрывая сплетенными в корзиночку сухими пальцами. — Мне доводилось читать некоторые твои... хм... вещи. Бойко написано. — Спасибо.— Но! За окном грохнуло. Целый день созревавшая гроза вырвалась на свободу. Небо раскололось, как старый паркет, с оглушительным треском и пыльными тучами. — Но мне всегда казалось, что на тебя оказывают дурное влияние. Томми, ты в самом начале жизненного пути и тебе некуда торопиться. Ты еще не способен отличить скверное от возвышенного, грязное от светлого, чувство от желания и дурную зависимость от любви. Это не упрек. Понимание таких вещей приходит с опытом, а дети неопытны. Они принимают одно за другое, и иногда такие ошибки становятся роковыми. Для того, чтобы этого не случилось, мы и наблюдаем за вашим творчеством, за вашими поступками и поведением. Не для того, чтобы осудить, а для того, чтобы вовремя подсказать, где нужно свернуть, чтобы не попасть на скользкую дорожку. То, что ты пишешь, говорит о некоторой развращенности. Нет-нет, это не твоя вина, это вина того, кто в тебе эту развращенность поселил. — О чем вы? — коротко спросил Томми. Дурацкий зеленый абажур растерял все очарование и стал выглядеть пыточной беспощадной лампой, выжигающей глаза на долгом утомительном допросе. Директор слегка смешался. — Я говорю, например, о твоем исследовании по поводу некоторых... неестественных связей в этом городе. Ты провел в библиотеке немало времени, но почему-то вместо того, чтобы прочитать о лучших наших жителях, об их деяниях и пользе, которую они принесли, ты раскопал худшее. Это не могло быть твоим собственным интересом, правильно? Тебе кто-то подсказал искать все эти гадости. Томми не ответил. Он наблюдал за директором Дерриком, пытаясь понять, что именно заставило этого человека посвятить свою жизнь работе с детьми. — Я не трогал тебя, пока ты не начал проявлять другие пугающие симптомы. Ты скатился в учебе, о тебе пошли разные слухи... рассорился с друзьями, выкрал у матери деньги. Тебя видели в сомнительном заведении с человеком намного старше тебя, и говорят, поведение твое было предосудительным. Я не хочу тебя ни в чем обвинять, я хочу помочь. Твоя мама озабочена твоим состоянием, и я тоже. Мы решили, что тебе стоит начать посещать школьного психолога, а если он даст соответствующую рекомендацию...— А парень, который повесился год назад, — он посещал этого школьного психолога? — глядя ясными спокойными глазами, спросил Томми. — Помните? Он тоже здесь учился.— Не помню, — парировал директор Деррик, — но если он повесился, значит, в свое время отказался от помощи школы и профессионалов. Не повторяй его ошибок. — О нет, — ответил Томми. — Лучше я наделаю своих. Директор улыбнулся. Ему показалось, что это удачная шутка. — Ты сам все понимаешь, как я погляжу, — сказал он. — Надеюсь завтра увидеть тебя веселым и улыбающимся, новым смелым человечком, оставившим позади дурные наклонности. И знаком он дал понять, что аудиенция закончена. Томми поднялся и подошел к двери, и там остановился в нерешительности, кусая губы. — Директор Деррик, — выговорил он. — А что бы вы сделали, если бы узнали, что... некоторые ученики постоянно достают другого? — Это процесс социализации, Томми, — рассеянно ответил директор Деррик, раскрывая ноутбук. — Я могу вмешаться, но этому ученику станет только хуже. Ребята в твоем возрасте должны уметь решать такие проблемы, иначе им и в будущем придется туго. Конечно, никто не должен выходить за рамки, и за этим слежу и я, и остальные преподаватели. А в чем дело? Тебя обижают?— Нет. — А почему ты спрашивал?— Просто подумал... вы сказали, что взрослые существуют для того, чтобы помочь, направить и все такое. — В крайних случаях. В остальном у вас полная свобода, и разве это не прекрасно? Разве не ее вы цените больше всего?— Пожалуй, ценим, — согласился Томми. — Спасибо за объяснение, директор Деррик. Я очень рад, что вы обратили на меня внимание и сказали пару приятных слов, но к психологу я ходить не буду. Я имею право отказаться, или этот вопрос выходит за рамки моей свободы?— Твоя мама… — Начал было директор, но Томми не услышал конец фразы. Вышел, захлопнув за собой дверь.

Ничего не заканчивается просто так. Натянутая тетива рано или поздно посылает стрелу в цель, загнанный в угол снайпер бьет прикладом по голове. Начатое давным-давно действие еще не достигло того пика, когда в ответ начинается противодействие, и Берт Моран исправил эту погрешность. Он стоял под черным потрепанным зонтом, натянув на голову куртку. Кровь запеклась в трещинках губ. Рядом с Мораном стоял Кирк Макгейл, утомленный долгим ожиданием, но так и не придумавший причину, чтобы уйти домой. Макс Айви держал над головой красивый блестящий зонт серо-стального цвета и выглядел бесстрастным, как дворецкий, брошенный хозяином возле борделя. Томми подхватили с двух сторон — Айви накренил купол зонта, милостиво оберегая Кирка.— Попавась птичка, — глухо прошипел Берт, таща Томми на задний двор, за спорткорпус с раздевалками и душевыми, прямиком на футбольное поле. — Пятьдесят доввавов. Доввав за круг, и мы тебя отпувстим. Макс безразлично кивал. Он давно потерял интерес к Томми, к Киту Хогарту, но точно знал: свои деньги нужно возвращать. Пусть не в долларовом эквиваленте, не это имело значение. За свои деньги ты должен что-то получать, учил его отец. Что-то, что тебе нужно, что тебе интересно. Максу было интересно посмотреть, как Митфорд отдувается за долг Морана, поэтому он и шел на поле, брезгливо обходя лужи. Ветер усиливался. Его порывы порой не давали нормально вдохнуть, а небо опустилось так низко, что походило на черный, в пузырях и потеках, потолок крэкового притона. Обычного грохота деревянных ступеней помоста и зрительских рядов Томми не услышал. Их перекрыл гул грозы, шлепанье дождевых кнутов по низким солнечным тентам, которые не успели отвязать. Под этими тентами, просевшими, словно беременные животы, все остановились. — Бегай, — приказал Кирк. Ему не хотелось слушать, как Моран жует свой прокушенный язык в попытке объяснить Томми, зачем его сюда привели. — Пятьдесят кругов за пятьдесят баксов. Пошел, давай!И вытолкнул Томми на поле. — Тент протекает, — озабоченно сказал Макс Айви. — Мне за шиворот капает.— Да его прорвет к чертям, этот тент, — дрожа, ответил Кирк. — Долго я здесь не задержусь.— Что встал? — зло выкрикнул Макс. — Беги!Томми сбросил с плеча сумку, еще раз оглядел троицу, криво улыбнулся и побежал. В небе сверкнула бриллиантовая молния, а за ней сразу — вторая, лиловая. Чернота раздалась весенним ледоходом, тучи развалились и собрались вновь. Ледяной дождь беспощадно бил по плечам и затылку, кеды скользили. Дышать было трудно с самого начала, столько воды скопилось в воздухе, что легкие разрывались. Одежда прилипла к мокрому телу глиняным панцирем. Томми бежал, покачиваясь, как легионер по германским потайным тропам. «Этот круг на тебе, Томми. Второй — на мне. Будем чередоваться, и все пройдет отлично. Доверься» В бок всадили крюк. Сердце трепыхалось, словно мышь в полиэтиленовом пакете. Томми с утра ничего не ел, и желудку вздумалось об этом заявить тупой, ворчащей болью. Мир сократился до сферы в три шага вперед, вправо-влево и назад, но Томми мог бежать только вперед, ровно до белого опавшего флажка, у которого эстафету примет Томас…— Раз! — спустя вечность проорал Макс Айви. — Не нравится мне это, — нерешительно поделился Кирк. — Давайте еще пару кругов и свернем его с маршрута…Берт Моран не ответил, только облизнул окровавленные соленые губы. Девятые валы обрушились на город. Грохот шел словно из-под земли, и в голове каждого мелькнула мысль: плотина. Плотина должна выдержать, ее шлюзы и люки работают под внимательным присмотром, и плотина должна выдержать…— Два, — сухо сказал Айви спустя несколько минут. Кирк повернулся и увидел черную, облепленную грязью фигурку, вынырнувшую из водяного серого тумана. — Где-то навернулся, — констатировал Макс. — Хватит, — занервничал Кирк. — Наверняка штормовое предупреждение объявляли. Берт отрицательно покачал головой, и Кирк умолк. — Три. Томми появился намного позже, чем в первый раз. Он тяжело, со свистом, дышал, но пробежал мимо, ни на кого не глядя и опустив голову. Волна ледяной воды обдала Кирка справа, вымочив его до пояса и чуть не сбив с ног. Выстрелом хлопнул мокрый тент, и тут же взвился вверх, таща за собой безуспешно вцепившегося в него Стэнли, тоже мокрого, с вытаращенными безумными глазами. — Мой бог! — выкрикнул Кирк, заглушая ветер. — Кретин! Чтоб ты издох, сука! Я уж решил, плотину прорвало! Какого хрена ты творишь?Стэнли замер, не дыша. Он выпустил тент, и тот бился на ветру, как гигантский полосатый парус. — Их отвязывают в грозу! — пояснил, повысив голос до визга, Стэнли и потянулся к кольцам-креплениям второго полосатого полотнища. — Этот даун нас утопит, — сказал Айви. — Он отвязывает нашу крышу!Берт Моран неразборчиво выругался. — Пойдем домой, Берт, — сказал ему Кирк. — Завтра продолжим. Стэнли близоруко всматривался в пелену дождя, оставив в покое тент, и Кирк Макгейл все-таки обернулся посмотреть туда же, единственный из удаляющейся с поля троицы, кто ощущал чуть больше, чем полагалось. Он увидел неподвижно стоящего у тентов Томми. Опущенные руки, волосы цвета запекшейся крови. Томми смотрел им вслед, и Кирк вздрогнул. Именно такого взгляда в детстве Кирк ожидал от чудовища, живущего в шкафу. Прятался под одеяло, боясь увидеть, как Чудовище Дьявольски Жадно Смотрит.«Сегодня я лишь присмотрю лакомый кусочек, Кирк, а завтра отгрызу тебе ножку, мммм, это будет вкусно…»

ficbook.net

Полёт попугайчика — ориджинал

Глава 14 «Привет, мам. Тут жарковато, но терпеть можно. Надеюсь, ты не сильно расстроилась» «Еще раз привет. Это последняя открытка, больше я не смогу тебе писать, потому что буду слишком далеко. Не скучай и не болей. Со мной все в порядке»

Мистер Пибоди чинил кондиционер. Стоял на табуретке и, покачиваясь, размеренно ударял в него молотком. Кондиционер брызгал водой и кренился. Под ним скопилась быстро испаряющаяся лужа — в зале почты было жарче, чем на улице. Томми подписал открытки, сидя на маленькой тумбочке, обтянутой красным кожзаменителем, изрезанным и лопнувшим. Сплошные лохмотья. — Возьми еще одну, — сказал он Киту, и Кит, оглядев стенд с открытками, выбрал черно-белую картинку с хрустальными шахматами, стоящими на накрененной доске. — Подойдет?Томми отложил в сторону подписанные открытки — обе с лентами и тюльпанами, любимыми цветами матери, и протянул Киту ручку. — Сядь и напиши что-нибудь. — Кому?— Хотя бы Саре. — Я не хочу ее в это впутывать. Она пришла в норму, работает, встречается с этим парнем… Джастином. Мои проблемы ей ни к чему. Пусть думает, что спасла меня, приехав в больницу. Томми перевернул открытку и вывел:«Любимой сестре от брата. Ты изменила мою жизнь. Спасибо»— Она знает мой почерк. — Какая разница, кем написано? — удивился Томми. — Главное — что написано. Есть мелочь? Надо попросить старину Пибоди приберечь эти открытки до начала сентября, и отправить после. Кит наклонился, перечитал написанное и заметил:— Никаких причин. — Никаких. — Томми сложил открытки стопкой. — Их нет. Мистер Пибоди!Мистер Пибоди сначала аккуратно слез с табуретки, положил на нее молоток и, подняв голову вверх, оценил результаты своей работы. — Отойдите оттуда, — сказал Кит. — Эта штука вот-вот рухнет. Мистер Пибоди развернулся и начал приветливо улыбаться, растягивая тонкие, усыпанные красными точками губы. — Это малыш Митфорд, — опознал он. — Малыш Митфорд, насыпавший перцу на хвосты достойных жителей города… — Я и есть, сэр, — сказал Томми, вытягиваясь, как солдат, завидевший генерала. — Молодец, — оценил мистер Пибоди. — У меня для тебя завалялся конвертик. Бедолага Сэм разбил свой чоппер и пока не берется развозить почту. Ну, там всего пара писем, и одно из них тебе, так что ты завернул сюда вовремя, малыш. Томми выудил конверт из груды писем, громоздившихся на старинной конторке, вскрыл его и замер над развернутым листком. Кит не стал его отвлекать, быстро и вполголоса объяснил мистеру Пибоди, что от него требуется, и подкрепил свою просьбу десятидолларовой купюрой. Мистер Пибоди сложил купюру треугольничком и сунул в карман ветхих брюк. — Томми.— Не надо, Кит, — не поднимая головы от письма, ответил Томми. — Только не соболезнования.«Благодарим за заявку на участие в окружном конкурсе «Мой город». К сожалению, присланные вами материалы на данный момент для организаторов конкурса интереса не представляют. Желаем вам дальнейших творческих успехов…»— Томми, — сказал Кит, вынимая письмо из его рук. — Забудь об этом. Ты не виноват. Этот город не вытащить на конкурс, даже если выстроить тут Эйфелеву башню. — Я был в Париже со своей женой, — сообщил мистер Пибоди. — Так себе городишко. У нас намного уютнее. — И с чего я взял, что умею писать? — в отчаянии спросил Томми. — И что мне сказать Алексу и Карле? — Ничего. По-моему, им плевать. Карла прописалась с магазинах модной одежды, Алекс ваяет некрологи. Забей. Ты за это ответственности не несешь. — Я все сделал, как надо, — сказал Томми. — Я написал правильное, хорошее интервью! Почему так получилось? Потому что нахрен никому не нужно правильное! Нужно то, что выводит из себя, только этим и интересуются. Нужно семнадцать литров крови и пять литров отборных мозгов, разложенных по разным ведрам. Нужно, чтобы пьяный тренер сбил на перекрестке пожилую леди с собачкой, чтобы десятилетняя девочка забеременела от своего деда-сектанта, и община запретила ей делать аборт во славу какого-нибудь бога. Нужно, чтобы почтальон насиловал своего отца, считая его своей женой. Сенсация нужна, вот что. Настоящая сенсация, а не количество прекрасных роз в садике миссис Хайтауэр. Почему некоторым позволяют писать то, что они видят, а мне не позволили? Я вижу что-то особенное? Что-то такое, чего нет на самом деле? У меня галлюцинации? Что за херня, Кит?— Кто сбил собачку? — тихо спросил мистер Пибоди, подкравшийся сзади с молотком в руке. — Покажите мне этого ублюдка. Томми и Кит обернулись одновременно, и Кит успел подставить руку. Удар пришелся в его предплечье, но мистер Пибоди слишком сильно размахнулся, и с визгом провалился за конторку. — Все нормально, мистер Пибоди, — сказал Кит, наклоняясь над ним и забирая молоток. — Собачка жива. — Хорошо, — тихо сказал мистер Пибоди и разрыдался. Кит поморщился, потирая руку. — Такими штуками бесполезно бить по рукам, — поделился он с побелевшим от ужаса Томми. — Только по голове. Хотя больно приложил, зараза. — Выйдем… выйдем отсюда… Он мне в голову и метился, — пробормотал Томми. — Он хотел меня убить. Кит открыл тяжелую дверь. Закатное солнце смахивало на разлитое по небу малиновое желе. — Если бы он попал, я бы ничего этого не увидел… если бы он меня ударил, я бы сейчас там лежал на полу… и все, все закончилось бы. Город, нарисованный ломаными линиями домов, зелеными волнующимися озерцами парков, украшенный вечерним розово-золотым свечением, держался чинно, словно коралловый риф, тысячелетиями собиравший останки своих жителей в причудливые красоты. — Вот это эффект, — прошептал Томми, — дело того стоит… Кит на секунду прикрыл глаза и поднял голову к небу. Алые брызги прошли сквозь веки и породили целый пожар. Полыхали комнаты и залы, порождающие гулкое эхо голоса Бретта Фарва. «Я покидаю тебя окончательно, парень. Мы неплохо проводили время вместе, но то, что ты задумал, заставляет меня блевать кровью прямо на твои мозги. Я никогда еще не тренировал такого ублюдка, и не хочу этого делать. Ты был перспективным малым, но тебя сожрал страх и сломила одна жалкая травма. Ты недостоин футболки с номером, Кит Хогарт. Я ухожу. На звонок по объявлению о сдаче этой комнатки откликнулся сам сатана. Не забывай вовремя снимать с него плату, и еще — он любит громкую музыку, но тут уж извини… потерпишь. Прощай, Хогарт».— Счастливо, — сказал Кит. — До завтра, — ответил Томми, пожал его руку и побрел прочь, маленький и сгорбленный, с белым клочком конверта в судорожно сжатых пальцах.

Дома он первым делом уничтожит свои странички в интернете, а следом — все, что написал от имени лирического героя. Останется только абзац, который Томми распечатал, проверяя картридж принтера — листок останется лежать на подоконнике. Томми разберет одежду в шкафу, сотрет пыль с полок, и ляжет спать, не раздеваясь, а ночью сделает странное — выйдет во двор и закопает свой ноутбук, похоронив его с таким тщанием и аккуратностью, что ноутбук не смогут найти до ноября.

Кита дома ждет умиротворенная и посветлевшая Оливия. Ей позвонил мистер Хогарт. Он очень любит и ценит свою семью и ждет их в маленьком домике на окраине маленького городка за тысячу миль отсюда. Он уже нашел работу и надеется, что все формальности будут улажены в течение месяца, потому что невозможно жить в обществе, изуродованном ханжеством и принципами, и Кит наверняка это осознает. Кстати, в местной школе отличный футбольный клуб. Мистер Хогарт был настолько добр, что разблокировал одну из кредитных карт Оливии, и она сможет заплатить часть долга за дом и первую операцию. За вторую операцию Кита заплатить пока нет никакой возможности, но мистер Хогарт уже дважды звонил в страховую компанию, и поставил их всех перед фактом — деньги должны быть, иначе его ребенок останется инвалидом. Перед таким напором никто не устоит, сказал мистер Хогарт, так что Кит может быть спокоен — в свое время все сделают, как надо, он гарантирует. Мистер Хогарт надеется, что переезд будет обставлен без шума, потому что платить за все дома, которые предоставляют хапуги и скоты, называющие себя агентами по продаже недвижимости, он не собирается.

Оливия нежно улыбалась, глядя в потолок. Ее муж — ее спасение от проклятой жизни, снова звал ее к себе, и она с восхищением вспоминала его стойкость, проявленную тогда, когда она сидела у подоконника, прикованная к трубе центрального отопления, делала свои дела на газетку и ела из расставленных на полу мисочек, а он не поддавался ни на просьбы, ни на слезы, ни на обещания, твердо решив избавить ее от всех вредных привычек. Кит прошел мимо нее, ничего не сказав, и всю ночь возился со списком необходимого, листал сайты, оценивал риски, думал и был так занят, что мистеру Хогарту не нашлось места в его мыслях. Утром он предусмотрительно перепрятал оружие, вытащив его из гаража и смотавшись к заброшенным мостам, висящим над давно высохшим руслом реки. Мосты эти служили когда-то связью между Южной и Северной частью городка, служили так давно, что не были рассчитаны на автотранспорт — слишком узкие и хлипкие, они не выдержали бы даже самого легкого автомобиля. Пересохшее русло поросло орешником и каким-то другим кустарником, пышным и очень колючим. Вокруг немой стеной стоял лес, изредка вздыхающий под порывами ветра. Кит остановился на шатком мосту, оперся на трухлявые перила и долго стоял, наслаждаясь тишиной и запахами листвы, земли и чего-то сладкого, неуловимого — пахнущего то тонко, как цветочная эссенция, то густо, жарко, как разлагающаяся плоть. Оружие Кит спрятал под опорами моста, за поросшими мхом булыжниками, почему-то расколотыми. Их будто кто-то швырял с неба, другого объяснения тому, как огромные глыбы лопались пополам, Кит не нашел. Пристроив коробки с патронами, Кит навалился на один такой камень и с трудом, надрываясь, прижал его к опоре. Из-под камня потекли мокрицы и уховертки. Их дом был разрушен и начался печальный исход. Поблизости не было пустыни, по которой можно было бродить сорок лет, и Кит решил, что мыкаться беднягам недолго — рядом уйма таких же камней. Мокрицы разбудили в нем жадное исследовательское чувство, и Кит пошел дальше — пересек русло, срываясь на косогорах и хватаясь за колючие ветки. Тонкая резная листва шелком прошлась по виску и плечам, затихло солнце, показался зеленый грот, свитый прихотливыми кустарниками. На некоторых висели лакированные твердые ягоды, и Кит сорвал парочку, покатала в ладони. Показался просвет, зарешеченный дощатым настилом моста, замшелым скелетом повисшим над головой. Кит замер, разглядывая собранную в калейдоскоп картину сужающегося тоннеля, в конце которого виднелся клочок синего неба. Ему показалось вдруг, что не все еще кончено — что было бы здорово уехать одному, забраться в лес и жить там, как животное, ни о чем не заботясь и разучившись говорить и думать. Хрупкая, но массивная красота умершей реки волновала и затягивала его — зазвучал явственный и пьянящий призыв жизни, переродившей воду в густые заросли орешника и красных ягод. Кит поднял голову и увидел упавший вниз осколок неба: болотистый склон, пышно укрытый зарослями голубого лютика. Рыжий блик, ослепивший на секунду, заставил одуматься и вернуться к машине. Нельзя бросать Томми одного.

В этот же день Томми, измученный бессонницей, набрал номер Алекса. Ему пришлось выслушать несколько минут гудков, несколько просьб оставить сообщение после сигнала, но Алекс в конце концов поднял трубку.— Что, Митфорд? — спросил он. — Утро, знаешь ли. Люди спят. — Час дня уже… Мы не участвуем в конкурсе, — сказал Томми. — Материалы не подошли… творческих нам успехов. Надеюсь, никто особо не расстроится, дело прошлое, мы теперь порознь и всяким-разным заняты. На хер этот конкурс. — Ты думаешь, я с тобой соглашусь? — поинтересовался Алекс. — Если кто из нас и облажался, то это ты. Я написал нормальную статью, Карла сделала отличные фото. Я знаю, она мне показывала. Значит, единственный, кто мог спороть херню — Томми Митфорд, передирала. И ты так и сделал. — Пусть так, — сказал Томми. — Я извиняюсь. — Убейся, — сказал Алекс и повесил трубку. Томми не успел обдумать произошедшее, как Алекс позвонил сам и добавил:— Карла мне все рассказала — ты пытался ее изнасиловать, а твоя мамочка решила, что это она затащила тебя в постель и настучала миссис Нобл. Ты не представляешь, что ты натворил, ты и твоя мамаша. Я много всякого делал, что не назовешь хорошими поступками, но ты вышел за рамки. Ты дрянная скотина, Митфорд, и твоя задача — портить людям жизнь. Ты испортил жизнь Карле, ты испоганил школе спектакль, к которому мы готовились полгода, ты увел из команды Хогарта, ты похерил наш конкурсный проект. Ты такая мразь, Митфорд, что тебя надо бы сжечь на школьном дворе, но совесть не позволяет. Это не только мое мнение, так думают все. Есть на свете справедливость — нам еще год учиться, и ты никуда от этого не денешься, огребешь сполна, а потом катись куда хочешь, но сны про веселые школьные деньки тебе будут до старости сниться. Слышишь, Митфорд? Ты до старости будешь просыпаться в обоссанных от страха штанах. Тебя ненавидят даже такие отсталые, как Дилан. Потому что мы гордились своей школой, гордились тем, что в ней происходит, болели за свою команду и готовили этот сраный спектакль, выкладываясь на полную, а ты…— Я понял, — сказал Томми. — Забудь мой номер, Митфорд.Некоторое время Томми сидел, оглушенный. В солнечных лучах, превращавших волосы Томми в огненные, плясали веселые пылинки. — Томмии! Обед!Томми спустился вниз, закрыл глаза и опустил голову над тарелкой с жареной картошкой, и подумал о том, что мало кому из тех, кого он встретит на своем пути, выпадет возможность просыпаться в старости в обмоченной от страха постели. Он улыбался, и миссис Митфорд умилилась картине: в солнечных брызгах замерший ангелочек, улыбающийся за благочестивой молитвой. У меня есть Кит Хогарт, думал Томми. Я не могу оставить его одного, поэтому он пойдет со мной.

Кит и Томми не встречались до третьего сентября. Оба они боялись видеться, чтобы не растерять уверенность. Оба копили напряжение, погружаясь все глубже в свои переживания и находя в них источник жестокости, веры в справедливый исход и ощущение правильности задуманного. Игра перестала быть игрой. Томми перестал выдумывать лирических героев, спасающих несчастных подростков, теперь он выдумывал героев, уничтожающих врагов несчастных подростков, но уже ничего не записывал, сомневаясь в своем умении писать. Кит остановился в одной точке — он не хотел видеть отца и боялся будущего. Отличная футбольная команда в школе маленького городка, на окраине которого стоял маленький домик, виделась ему командой палачей, готовой тут же разглядеть его слабость и снова переломать ему ноги. Больше он ни о чем не думал. Его жизнь не имела вариантов, не было никаких перспектив и попыток ускользнуть, был только тупик и выход, и Кит всеми силами стремился избежать тупика и вырваться через болезненный для него, страшный, но единственный выход. Он относился к задуманному серьезнее, чем Томми. Томми рвался совершить акт возмездия, и считал, что весь мир будет рад ему поспособствовать. Кит понимал, насколько сложным будет их путь, и понимал, что все вокруг будет настроено против. Сотни раз раскладывая действия по минутам, он пытался просчитать любой вариант, любую осечку или ошибку и быстрым почерком записывал обходные пути и запасные варианты, а Томми в это время уже видел цельную картинку, сцену из фильма, в котором все идет гладко, потому что режиссер так решил. Если бы не было Кита, попытка Томми провалилась бы, потому что он не знал, что и как собирается делать, но был полон готовности. Проваленная попытка привела бы его в психиатрическую лечебницу, где он писал бы долгий, бессвязный, пугающий роман, на каждой странице которого обязательно пять раз появилось бы слово «смерть» — Томми считал бы это концептом романа и очень гордился. Он не закончил бы роман, погибнув во сне при пожаре на втором этаже клиники. Если бы не было Томми, Кит бы смирился со своим положением, помог бы матери собрать вещи и уехал из города, а через десять лет, женившись на точной копии своей матери — красотке Элле, тоже любившей побаловаться наркотиками, разломил бы ее на две части топором — исключительно в воспитательных целях, и провел бы всю свою жизнь в тюрьме. Если бы они не встретили друг друга, их жизнь сложилась бы иначе: тело восемнадцатилетнего Томми нашли бы под тем самым мостом, где Кит не так давно спрятал оружие. На теле не нашли бы повреждений, а в крови не оказалось ни алкоголя, ни наркотиков. Эта странная смерть и странное месторасположение трупа породило бы в городе множество мифов, а миссис Митфорд, окончательно свихнувшаяся на религиозной почве, утверждала бы, что за день до смерти ей приснился демон, сообщивший, что Томми является его сыном, и ему пришла пора забрать своего отпрыска домой. Кит, не встретив Томми, отыграл бы школьный сезон и попал в лучшую футбольную команду округа. Не сильно заботясь об учебе, он неправдоподобно быстро стал бы легендой студенческого футбола, выглядел счастливым и уверенным в себе, купил потрясающую спортивную машину и собирался сняться в рекламном ролике, но однажды утром проснулся бы, налил чашку кофе, выпил ее, лег в ванную и разрезал себе голову, шею, и вены на обеих руках.

Если бы Томми и Кит встретились на год позже, в университетском кампусе, они стали бы друзьями, и, поделившись друг с другом своими бедами, оба отправились бы к психологу, изживать свои проблемы, становиться лучше и свободнее… Киту удалось бы это вполне, а Томми не повезло — он попал бы под машину на выходе из здания срочной психологической помощи, сломал позвоночник и остался на всю жизнь бесполезным, рыдающим обломком самого себя. Кит снимал бы квартиру и каждый день приносил домой новую настольную игру — единственную радость в жизни Томми, который готов был играть в них часами. Пока не закончились игры, они были почти счастливы и отлично понимали друг друга. Впрочем, это домыслы. Никто не знает, что было бы с ними, если бы не осеннее утро третьего сентября.

— Саймон Сильверштейн. Установил взрывное устройство, отошел на пару шагов, и тут ему позвонила мамочка. Саймон успел поднять трубку, больше не успел ни черта. Это хорошая новость. Марк Томпсон. Обвязал взрывчаткой бедолагу Питера Питта и отправил его за деньгами в филиал банка. Питт вынес деньги к фургону Томпсона, понял, что освобождать его никто не собирается и в панике принялся сдирать с себя жилет с бомбой. Смотри… от него осталась рука. — По-моему, это не его рука. Он был снаружи, а рука валяется на полу фургона. — Значит, это Томпсона так разбрызгало. — От Питта вряд ли что-нибудь осталось. — Нервничать нельзя, — подытожил Томми. — Но как не нервничать, если все это может рвануть в любую секунду? Я не хочу фотографию своей оторванной руки в интернете. Достаточно того, что там висят фото моей жопы. Из кармана Кит извлек сложенный вчетверо лист, аккуратно размеченный тонким карандашом, пунктирными линиями и условными обозначениями, расшифровка которых оказалась на другой стороне листа. — Это карта района. — Узнаю. — Это «Молли». За одну автобусную остановку — пиццерия. Утром в «Молли» обычно сидят два-три кофемана, в пиццерии людей тоже будет негусто, а к обеду подтянутся. Начинать нужно за час до обеда. — Почему именно «Молли» и пиццерия? — поинтересовался Томми, рассматривая лист на солнце, словно проверяя фальшивую купюру. — Пиццерия далеко… «Молли» страшная забегаловка. Там же есть еще пара мест, и поближе, и поприличнее.— Не годится, — покачал головой Кит. — Их начнут проверять в первую очередь, а нам нужно будет время. А еще в «Молли» и пиццерии есть баллоны с пропаном. — Хорошо, — согласился Томми. — Но какая разница, сколько будет времени и все такое? Таймер все равно сделать не получится. Рванет так рванет, нет так нет. Нас же не пиццерии интересуют. — Не глупи. Если не будет ни одного взрыва, нас прикончат в первую пару минут после приезда полиции. Я же рассчитываю хотя бы на полчаса. — А нельзя как-нибудь заминировать полицию?— Я уже думал об этом. Они припаркуются на служебной стоянке, даже если кругом будет шаром покати. Возле этой стоянки Стэнли оставляет мешки с мусором, и они наверняка воспользуются рацией… Понимаешь? Наша задача — убедить их, что кругом полно бомб, и если они полезут к нам, эти бомбы детонируют. Нельзя передавать им контроль ни на минуту.— Отлично, — согласился Томми. — Все получится, да, Кит?— Смотря чего ты хочешь добиться, — отозвался Кит. — Ну… я хочу в Неваду. — Будет тебе Невада. Третье сентября, пять часов тринадцать минут. Затопленная излучина реки, тяжелый ход масляных волн. Томми внимательно изучал переплетение травинок, примятых его ногой. Футболка с Зеленым Фонарем потемнела на его спине, и капельки пота выступили на висках и лбу. Не так уж и жарко, но Томми тяжело дышать и тяжело двигаться, и выглядит он полупарализованным. — Не переживай, — повторил Кит, бросив на него короткий взгляд. — Когда все закончится, купим новую тачку, возьмем немного налички и пачку сигарет. Как лекарство от твоих нервов. Будешь отправлять маме открытки, чтобы не соскучилась. Сможешь купить себе новые комиксы взамен тех, что выкинули. Кстати, как во время зачистки выжила эта футболка? — Она не разбирается, что на них нарисовано, — отмахнулся Томми. — Главное, чтобы была приличного цвета. Кит не был бог весть каким шутником, но надеялся, что обстановка хоть немного разрядится. Не вышло — Томми сосредоточен и расстроен. То и дело касается лба кончиками пальцев, словно проверяя, на месте ли голова. — Ладно, — сменил тон Кит, — чего ты боишься?— Ты сам знаешь, — помедлив, ответил Томми. –Нехорошие парни попадают в ад. Им даже не позволят потоптаться в предбаннике или помахать господу ручкой из-за раскаленной решетки. Дьявол будет тысячелетиями топтать мне яйца, и все зубы будут болеть хором, и ни одного перекура — на всю чертову вечность вперед. — Ты в это правда веришь?— Верю, — сказал Томми, — я так воспитан…— Если так, то я буду там где-то поблизости. — Нет, — покачал головой Томми. — Пытки так пытки. Не будет ни одного просвета. Он поднял голову, искоса посмотрел на Кита, и Кит сдался:— Я сказал так потому, что не верю в ад и прочую херню. Томми отвел глаза. — Обиделся? — спросил Кит. — Нет. Ты говоришь, что тебе на меня насрать, но хочешь застолбить со мной местечко в аду — это больше, чем мечта, черт… Я счастлив, как тот парень, который хотел, чтобы его расчленили и съели. Кит вздохнул, покачал головой. — Ну ты даешь, — сказал он. — Митфорд, я распинаюсь тут с тобой, как могу, и без толку. Как ты умудрился все так вывернуть? Ты иногда хуже, чем мужик-бифштекс, тот хотя бы понимал, что ему нужно. — Я тоже знаю, что мне нужно, — отозвался Томми. — Но меня пугает ад. — Хорошо, — сдался Кит. — А если по твоей милости отправится в ад какой-нибудь придурок, ты не будешь переживать? — Нет. — Избирательно. Томми хмыкнул. — Ты не представляешь, как я их всех ненавижу, — сказал он. — Раньше мне не приходило в голову, насколько все вокруг отвратительно. Любое мое слово, любой мой поступок — капля крови, растворенная в бассейне с акулами. Они питаются падалью, Кит, и мне очень хочется хоть раз накормить их дерьмом. — Окей, — ответил Кит. — Как скажешь. Я все подготовил, но есть пара заданий и для тебя…

** *Школа «Хилл» начинала учебный год седьмого сентября. Утром седьмого сентября Берт Моран, тяжело дыша, пытался втиснуться в джинсы. Эти джинсы, единственные без разрезов и нашивок, он спокойно носил еще три месяца назад, и вот проблема: теперь в них невозможно поместиться. Моран похлопал ладонью по животу, выпуклому, как диванный валик, и с грустью подумал, что если бы капитаном команды остался Кит Хогарт, этого не случилось бы. Хогарт гонял бы их все лето, и Моран тоже собирался устраивать ежедневные тренировки, но то ленился, то забывал… и вот результат. Пришлось надевать драные, пожелтевшие джинсы, протертые на заднице. Потертости Моран попытался замаскировать черной рубашкой навыпуск. Застегнул последнюю пуговицу, повернулся — нормально. Он вышел из дома, полный уверенности в том, что с завтрашнего же дня начнет усердные тренировки и, пожалуй, попросит у матери новые джинсы.

Анхела Бакнер спешно дошивала подол свадебного платья. На каждый миллиметр шва приходилась крошечная искусственная жемчужинка. Их оставалось еще штук пятьдесят, а Моника выходит замуж уже завтра, так что Анхела не теряла ни минуты. Заколов челку обычной заколкой-невидимкой, она старательно сажала жемчужинки на иголку и аккуратно протягивала нить сквозь воздушную ткань. Такого платья не было ни у одной невесты — настоящая ручная работа, на создание которой Анхела потратила все лето.В городе не было свадебного салона, и Анхела, наклоняясь над своим произведением, затаенно улыбалась — именно она откроет здесь свадебный салон. К черту колледж, у родителей все равно не хватит денег на ее обучение, а шить она научилась раньше, чем читать. Вот они, красавицы фарфоровые куклы, в пышных викторианских платьях, вот ее альбомы, каждый лист которых проложен папиросной бумагой, и на каждом — эскиз, вызывающий восторг у любой женщины. «Свадебный салон Анхелы», вот как будет называться ее магазин. Или просто «Анхела», чтобы весь город знал ее имя. Закрепив последнюю жемчужинку, Анхела поправила складки собственного шелкового белого платья (именно такое надето на Мерлин Монро на самой известной ее фотографии), и сбежала вниз по лестнице навстречу уже яркому сентябрьскому солнцу.

Карла Нобл начала день с ментоловой сигаретки, выкуренной на кухне вместе с матерью. Миссис Нобл быстро смирилась с курением дочери, и даже с видимым удовольствием составляла ей компанию за чашкой кофе и утренней затяжкой. Миссис Нобл разглядела, что ее дочь повзрослела, и стремилась быть ей подругой, а не суровым цербером, охраняющим от всех подростковых заскоков. Ей думалось, что лучше уж так — под ее контролем, чем тайком, но напоказ всему городу. Нужно знать, чем занимается твой ребенок, иначе найдутся те, кто начнет обвинять за спиной. Карла затушила сигарету, обняла мать и прикрыла глаза, демонстрируя переливающиеся на веках белым серебром новые тени. — Красавица, — сказала миссис Нобл, и Карла подмигнула ей, улыбаясь. После ее ухода миссис Нобл налила себе вторую чашечку кофе и сидела, смакуя каждый глоток и думая о том, что у Карлы есть все шансы прожить жизнь иначе и исправить все ошибки своей матери.

Макс Айви проснулся с головной болью. Виски сдавливало, в горле стоял ком. Легкие мигрени, преследующие его с начальной школы, превратились в большую проблему. Десятки врачей и невразумительных диагнозов проблему не решили. В зеркале отразилось бледное лицо с запавшими глазами. — Оставайся дома, — вынесла вердикт миссис Айви, располагающая на лице кусочки клубники, киви и огурца. Макс поморщился от вида этого салата. Его затошнило еще сильнее. — Первый день, — сказал он. — Дай мне пару таблеток, и я пойду. — Полка под бронзовыми статуэтками, белая сумочка, — сказала миссис Айви, и Макс выпотрошил белую сумочку из мягкой прохладной кожи, разжевал таблетки и с трудом проглотил. Резь в глазах усилилась, но тошнота быстро сошла на нет. Макс понадеялся на то, что свежий воздух исправит положение окончательно, и ушел, хлопнув дверью — в приступах мигрени он был крайне раздражителен.

Айлин Белл не смогла позавтракать. На кухне сидел отец, мрачный, как туча, и распространял отвратительный запах перегара. Он не мог есть, но пил воду — стакан за стаканом. Айлин попыталась взять пачку вафель, но мистер Белл схватил ее за руку и оставил два великолепных черных отпечатка на белом незагорелом плече. — Хватит жрать, — сурово сказал мистер Белл. — Это мой дом, это мои деньги. Хватит меня обжирать, чертовы потаскухи. Айлин положила вафли назад и тихонько удалилась. Она поднялась к себе, сменила футболку на блузку с длинным рукавом и покормила рыбок в аквариуме. Несколько минут она наблюдала за плавными движениями их хвостиков, и размышляла о том, как здоров бы было научиться дышать под водой, глотать ее, пить ее и не задыхаться так, как она задыхается каждые десять минут.

Стефани собиралась тщательно. У нее все еще был шанс, и казалось — наведи идеальный макияж, и мечта исполнится. Стать новой королевой школы «Хилл» — вот ее мечта. Минди опустилась до дружбы с коротышкой Карлой, и ее легко можно будет спихнуть с позиций. Стефани долго застегивала ремешок на новых босоножках, прошлась перед зеркалом и вскрикнула от боли — умопомрачительные босоножки были на размер меньше, чем нужно, но другого размера не было, а не купить их Стефани не могла. — Я русалочка, — прошептала Стефани, — я буду ходить по ножам и улыбаться людям. — Стеф, надень джинсы и кеды, — сказала заглянувшая в комнату сестра. — Хватит над собой издеваться, ты и так хорошенькая. — Отстань! — сказала Стефани и рухнула на диван. — Я пойду так. Ерунда. Мне это ничего не стоит.

Кирк Макгейл никуда не хотел идти. Он сидел на кровати и брался то за носок, то за майку, но бросал их на пол и не торопился поднимать. Ему было тоскливо, словно кто-то объявил новую мировую войну. Миссис Макгейл три раза заходила в комнату и торопила его, и в конце концов Кирк огрызнулся, повалился на кровать и закрыл глаза. Ему не хотелось двигаться с места, и он решил пойти себе на уступки — проспать торжественную часть, и отправиться в школу к полудню. Миссис Макгейл заглянула еще раз, но Кирк, неожиданно осатанев, запустил в нее тяжеленным томом с коллекцией марок, которую собирал и его дед, и его отец, и он сам. Несколько марок выпали, закружились в воздухе, и одну из них, с изображением плотины тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, миссис Макгейл поймала на ладонь.

Алекс Митчелл осторожно уложил в рюкзак коробку с портретным объективом — объектив был мечтой Карлы, и Алекс все лето писал дурацкие статейки и некрологи, чтобы заработать на него, но денег все равно не хватило, и мистер Митчелл, сжалившись над сыном, добавил недостающую сумму. Алекс придумывал варианты — как подарить Карле объектив так, чтобы она правильно поняла намерения своего друга. Наверное, нужно просто пригласить ее после школы в пиццерию, небрежно вытащить коробку и сказать: «Знаешь, у меня тут кое-что завалялось. Посмотри, вдруг тебе пригодится?»Алекс нервничал, хотя точно знал, — Карла примет подарок. Но вот что будет потом? Сдвинется ли наконец их история с мертвой точки? Все обрушилось, когда обнаружилось, что Митфорд имел на нее виды. Карла говорит, что теперь не доверяет друзьям, и не хочет иметь с ними ничего общего, но Алексу и не нужна дружба, он хочет, чтобы Карла стала его девушкой…

Минди пела. Пела в душе, взбивая пену в тяжелых золотых волосах, пела, надевая тончайшее кружевное белье, пела на кухне, нарезая салатик из болгарского перца и одного огурца. Школа для нее была средоточием флирта, кокетства и романтических историй, а лето прошло в затишье (Глен Палмер оказался полным придурком, а Сэмми Кроуфорд — просто психом)Минди возвращалась в свою среду обитания и была счастлива. Перед выходом из дома она вынула из хрустальной вазы крупный голубой цветок водосбора, отломила стебелек и пристроила цветок в прическу.

Тина Джефферсон с ужасом обнаружила, что у нее начались месячные, значит, день испорчен, она будет ходить, согнувшись, с раздутым животом, и то и дело бегать в туалет. Грег Эртон мазал появившиеся от волнения красные пятна жирным кремом. Пятна выступили на лице и руках, и чесались ужасно. Тимми Лэрд купил по дороге мороженое, неудачно укусил его и застонал от боли. Бекки Кендал, не боясь опоздать, завернула с парк и покормила хлебными крошками сереньких скромных уточек. Алиса Буш несла в сумке тщательно написанное письмо — долгое путаное признание Кирку Макгейлу. Она составляла письмо целое лето и была уверена, что ей хватит смелости его отдать. Сандра Оутис и Берт Оутис поссорились по дороге — они были близнецами, но терпеть не могли находиться рядом друг с другом. Дилан Аллен то и дело дышал в сложенную ладонь — никакого запаха. За лето он посетил массу стоматологов, и они привели его зубы в порядок. Новая эпоха в жизни Дилана — теперь незачем будет от него шарахаться. Саймон Клири, наоборот, потерял зуб в летней уличной драке, шел, крепко сжав губы. Вирджиния Моллиган мечтала увидеть Кита Хогарта, Анна Дей хихикала над ее влюбленностью. Директор Деррик лениво перечитывал речь, которую произносил из года в год. В речи, кроме даты, ничего не изменилось, и он боялся, что перепутает дату. Мистер Джонсон, бывший учитель младших классов, впервые шел на работу в школу «Хилл», — его перевели к детишкам постарше.

В десять часов началась торжественная часть, а в одиннадцать тридцать у школы припарковался «форд» Кита Хогарта. Из «форда» выпрыгнул Томми Митфорд с большой спортивной сумкой через плечо. На нем была черная футболка, черные джинсы и кеды с двумя белыми полосками по бокам. Во всем черном он казался невероятно хрупким и маленьким, и сгибался под тяжестью сумки. — Эй, Стэнли! — позвал он уборщика, сгребающего редкую листву в большой полиэтиленовый мешок. — Это у тебя мусор?— Мусор, — подтвердил Стэнли. — Можно выброшу кое-что в твой пакет?— А что там? — заинтересовался Стэнли. — Тухлые гамбургеры, Стэн. Мы забыли их в машине на жаре. Хочешь понюхать?— Н-нет, — сказал Стэнли и шарахнулся в сторону. Он знал все шуточки школьников и был уверен, что пакет с тухлятиной непременно окажется у него на голове. — Выкинь их, выкинь, пожалуйста. — Хорошо, — согласился Томми, наклонился и вложил в мешок объемистый сверток. Уходя, он весело подмигнул Стэну, а тот вздохнул, поднял мешок и потащил его к парковке. У машины Томми ждал Кит Хогарт, тоже весь в черном — отглаженной рубашке, черных джинсах, и тоже с сумкой через плечо. — «Хилл», — счастливо сказал Томми, опираясь на бампер. — Красиво, правда?Над школой реяли флаги, солнцем залитые стриженые газоны лежали шелковым зеленым ковром. Торжественная часть закончилась, пришло время обеда, и на одной из лужаек на расстеленном клетчатом пледе возились с пластиковыми контейнерами две любительницы домашней еды, толстушки Вирджиния и Анна. — Время, — проговорил Кит и посмотрел на часы. — Черт… уже почти двенадцать. Томми встревожено заглянул ему в глаза. — Все нормально, — поймав его взгляд, сказал Кит. — Пойдем в столовую. У нас три минуты, пока старина Харрисон меняет пленку. Оба они оттолкнулись от капота и пошли к дверям. Вирджиния смущенно отвернулась от Кита, Анна залилась смехом, несмотря на то, что жевала пышный пирожок с вишней. В столовой было полно народу. Томми на секунду оглох и ослеп, и покрепче сжал ремень сумки, потому что кожей почувствовал насмешливую неприязнь, впрочем разбавленную впечатлением от молочного мусса, поставленного в меню в честь начала учебного года. Моран повернулся, перекинул руку через спинку стула и поздоровался с Китом. — Чего это вы притащили? — спросил он, кивая на сумку. — Кое-что для тренировок, — ответил Кит. — Думаю, ты поможешь мне вернуться в прежнюю форму, а пока посижу в запасных. Не против?— Не, — сказал Моран. — Сиди себе сколько влезет. — Тогда я оставлю вещи здесь, — невозмутимо сказал Кит, наклонился и впихнул свою сумку под стол. Макс Айви поднял глаза от тарелки и скривился:— Рыжий, иди на хрен отсюда, у меня от тебя голова раскалывается… — Так лучше? — спросил Томми, надевая бейсболку с длинным черным козырьком. — Все для тебя, Макс. Все, что попросишь. — Где ключи от машины? — спросил Кит. Томми похлопал себя по бедрам, поднял виноватые глаза. — По-моему, я их где-то выронил… наверное, у машины… Они только что были здесь, клянусь, Кит. — Извините, парни, — сказал Кит и пошел назад, таща за собой несчастного, расстроенного Томми. Эта картина вызвала смех, и Томми накрывал лицо руками — ему было очень стыдно. — Выдерни ему перья, Хогарт, — посоветовала Минди, так и не дотронувшаяся до своего мусса. — Эта дрянь испортила мой спектакль. Карла отвернулась. — Добрый день, мистер Харрисон! — отсалютовал Кит охраннику, неторопливо прогуливающемуся по коридору. — Привет, Кирк. Кирк Макгейл, сумрачный и почему-то бледный, остановился. — Что это у тебя за фигня, Митфорд? Зачем такая сумка в школу?Томми откинул назад козырек кепки, скользнул по Кирку внимательным взглядом, а потом протянул руку и потрепал его по плечу. — Иди домой, Кирк, — сказал он. — Сегодня ты мне нравишься. Уходи.Кит легонько сжал запястье Томми, и Томми сказал быстрым шепотом:— Извини. Дальше строго по плану. Я не могу…все сразу. Позже Кирк скажет, что знал об этом всем с самого начала. Он скажет, что видел, как Томми Митфорд превращается в монстра, поэтому поверил ему сразу. Он скажет — я видел это по его глазам, но мне никто бы не поверил. А когда у Кирка спросят, что такого особенного было в глазах Томми, он не сможет объяснить. Если бы вы видели это, вы бы поняли. Я понял, и я ушел домой, скажет Кирк и разрыдается.

Кит смотрел Кирку вслед, а Кирк торопливо уходил по белой дорожке, сгорбившись, и шатаясь, будто только что получил тяжелый удар по голове. Потом Кит перевел взгляд и увидел, как Вирджиния улыбается ему. Сидя на пледе, она аккуратно спрятала под юбочкой толстые колени и сложила на них руки. — Нам нужно отойти подальше, — предупредил он Томми, посмотрев на часы, и оба они спустились с лестницы и пошли тем же путем, что и Кирк, и снова остановились у машины, где оба замерли, считая про себя секунды и минуты. И снова ничего не произошло — не случилось ничего, и Кит скрипнул зубами, а лицо его потемнело. Томми коснулся его руки. — Все в порядке, — подбодрил он. — Я не особо-то и рассчитывал на взрывчатку. Ничего не меняется. Давай. Начинаем. Он расстегнул сумку и вытащил пистолет, к которому привык за месяц тренировок. Кит взял карабин и остался чуть поодаль, внимательно глядя по сторонам. Моментальным кадром мелькнуло секундное смятение на лице Вирджинии, и тут же раздался первый выстрел. Вирджиния всплеснула руками и повалилась на колени Анне Дей, а та завизжала, раскрыв рот черным провалом, и вдруг захлебнулась, а кровь хлынула на плед, аккуратно раскрытые пластиковые контейнеры и недоеденный пирожок. — В столовой надо будет очередями, — озабоченно сказал Томми. Его зрачки расширились, скулы побелели. — Охранник, — напомнил Кит, тут же забыв от Вирджинии и Анне. — Сукин сын охранник. Мистер Харрисон выбежал на крыльцо и, завидев Томми, быстрым шагом идущего к нему по белой дорожке с TEC-9 в руках, улыбнулся:— Снимаете ролик? Я не попаду в кадр?Томми не успел ответить, за него отыгрался Кит — поймав в прицел лысоватую голову мистера Харрисона, он выстрелил два раза. — Быстро в школу!Резиновая подошва кед мерзко прилипала к желтовато-красной массе, растекшейся на месте головы мистера Харрисона, Томми выругался, пытаясь обойти, но Кит силой втолкнул его в коридор. — Эй, Дилан! — радостно выкрикнул Томми, увидев, как из двери столовой робко высовывается голова Аллена. — Говорят, ты меня ненавидишь? Пуля ударилась в стену, Дилан Аллен юркнул обратно в столовую. — Готовься, — сухо сказал Кит. — Там сейчас будет паника. Наше дело — успокоить. Не нервируй их зря. Все равно всех положим. — Хорошо. — Не дрожи, Томми. Ты справляешься. — Хорошо, — с благодарностью повторил Томми. Он действительно сильно дрожал, а руки и шея блестели от пота. Вопреки предсказаниям Кита, паника началась не сразу. Сначала из столовой вышел Берт Моран, спокойный и сытый, а за ним — Айви, держась руками за виски. — Ничего себе у тебя шутки, — сказал Моран, глядя на карабин Кита. — Малый чуть не обосрался. Что это за штука такая? Гремит как настоящая пушка. Макс Айви отпустил виски и на секунду задержал взгляд за Китом и Томми.— Там что-то лежит, — встревоженно сказал он. — На хреновом крыльце что-то лежит. Это же… — Вы серьезно? — сипло спросил Берт, глядя на кеды Томми, заляпанные красными жирными пятнами. — Вы это серьезно? Чуваки, вы не можете… — Расскажи мне, чего я не могу, — моментально отозвался Томми. — Ты любишь мне рассказывать, чего я не могу, а чего могу! Да, Моран? — Нет…— Давай я, — сказал Кит и рукой отвел Томми в сторону. Он потерял лишь секунду, но Моран уже кинулся бежать. Потолстевший, неуклюжий, он все же пять лет играл в защите и умел срываться с места моментально. На месте застыл Макс Айви, и Кит выстрелил в него трижды — в плечо, и Макс завертелся на месте, как обезумевший пес на привязи; в бок — и Макс согнулся и начал заваливаться; в грудь — и он сполз по стене вниз, белея на глазах. Кит рванул на себя дверь столовой, а Томми задержался, сначала обходя очередную лужу крови, а потом услышав тонкий свист, в котором еле-еле можно было различить слова:— По-мо-ги мне…Томми присел на корточки и с интересом заглянул в неподвижные глаза Макса. — Хорошо, — согласился он. — Я тебе помогу. Голова Макса Айви разлетелась так же легко, как разлетаются упавшие хеллоуинские тыквы, только одно глазное яблоко осталось целым, и Томми с благоговением потрогал его дулом пистолета, но потом вспомнил о Ките и кинулся в столовую. Там стояла мертвая тишина. Десятки лиц с провалами испуганных глаз, почти одинаковые лица, скованные одной эмоцией — смертельным страхом. Ни одного движения, отличная компания восковых фигур, составивших немую сцену невиданного размаха массовкой. — Все видели, как я пронес сюда сумку, — спокойно сказал Кит в этой полной, дрожащей тишине. — Если кто-то шевельнется без приказа, я взорву бомбу. И он поднял вверх руку с мобильным телефоном. — Отлично. Давай, Томми. Томми вынырнул из-за его спины. Висок его был вымазан кровью, зеленые глаза блестели. — Итак! — сказал он. — Встали все, кто любит Томми Митфорда! Встали!!!Несколько секунд ничего не происходило, а потом боком, нелепо закрываясь руками, поднялась Стефани. — Любишь меня, Стеф? — весело сказал Томми. — Садись. Остальным по хрен, как я вижу. Вы даже под дулом не желаете любить Томми Митфорда?Дуло пистолета опустилось, и Томми нажал на курок, прищурившись, и ощущая, как болезненными толчками отдается в локтях каждый выстрел. Обрушилось стекло, располосовав шею Дилану Аллену, осколки превратили в слюдяного ежа Анхелу, в обмороке скатившуюся на пол. Заорал, сгибаясь от боли, Грег Эртон, и кинулся куда-то в припадке безумия, зажимая ладонью рану, из которой лилось горячей сильной струей. Тимми Лэрд, которого пуля только царапнула, свалился под стол, и затих там, надеясь показаться мертвым. Абсолютно беззвучно погибла Сандра Оутис, и ее брат, Берт, роняя стулья и тарелки, кинулся к ней, разрывая рукав своей рубашки. — Митфорд! — пронзительно закричал он, укутывая окровавленную руку сестры получившимся лоскутком. — Прекрати это! Останови это! Ей нужна помощь! Вызовите кто-нибудь врачей! Пожалуйста! — Давай я, — сказал Кит, заметив движение Томми. — Я попаду наверняка. Под мышкой у Берта образовалась дыра, поначалу сухая и черная, а потом расползшаяся по светлой рубашке в гигантский алый материк. Он захрипел, попытался зажать рану, и упал на сестру. — Теперь давайте встанут те, кто меня не любит, — устало сказал Томми, глядя куда-то в сторону, и снова надел кепку. — Встали! Кто ненавидит Томми Митфорда? Кому Томми Митфорд сделал плохо? Испортил жизнь? Встали!!!— Ты кое-что не закончил, — сказал Кит вполголоса и пошел по рядам. От него закрывались в смертельном ужасе, но медленно и вяло, как водоросли при приливе. Он остановился — заглянул под стол и сказал:— Привет-привет. Тимми Лэрд дернулся и зарыдал в голос, как маленький ребенок, который не хочет укладываться спать, но быстро затих, получив дыру в незащищенной спине. — Странные вы, — сказал Томми, дождавшись, пока утихнет эхо последнего выстрела. — Никто меня не любил, хотя я никому не мешал, правильный я делаю вывод? — он обвел взглядом столовую и позвал: — Карла. Карла еще ниже опустила голову. Ее плечи вздрагивали. Снова тишина, но добавился новый звук — топот, быстрый топот множества ног, а потом — вой пожарной сирены, доносившийся издалека, сразу после глуховатого раската грома. Дверь за спиной Томми распахнулась, и на пороге возник директор Деррик. Он весь блестел, словно только что окунулся в душ, по лицу плыли красные пятна, вытаращенные глаза блестели дешевым стеклом.— Дети! — надсадно закричал он. — Убегайте, дети!!!И все изменилось. Вырвалась наружу так долго сдерживаемая паника, загремели столы, стулья, повалились на пол тарелки с белым сладким муссом, людская волна кинулась к двери, и каждый в ней надеялся только на то, что его прикроет тело другого. Томми такого не ожидал, по привычке прижался к стене и замер, но через разноцветные спины, рекой утекающие в двери, увидел ужасное, перекошенное лицо директора, и разозлился. Томми стрелял до тех пор, пока директор Деррик не повалился на пол. Он рухнул прямо на маленькую Бекки Кендал, и она, получившая всего лишь легкое ранение ноги, задохнулась под грузной тушей директора.В коридоре осталась раненая Алиса Буш, и Томми, проходя мимо, приподнял ее за подбородок. — Ты веришь в бога? — спросил он с неожиданной серьезностью. За его спиной снова гремели выстрелы. Все, кому удалось протиснуться в двери, выбежали во двор, и Кит стрелял им вслед. Одна из его пуль попала в спину Айлин Белл, которая задыхалась от сильного приступа астмы и сильно отстала. Те, кто не смог сбежать за короткое время передышки, метались по коридорам, прячась в классах, туалетах и шкафах. Томми мельком увидел, как Алекс тащит Карлу за руку, она падает на лестнице, но он упорно поднимает ее и тянет дальше, а за ними несется обезумевшая Стефани, не замечая белой и в красном жидком обрамлении кости, выступившей чуть выше ремешка ее красивой босоножки. — Полиция приехала, — сказал Кит и прижался к стене. — Ты слышал взрыв? Это «Молли». Если все получится, будет и другой. Нам надо на второй этаж, Томми. Быстрее, вдоль стены!— Подожди. Ты веришь в бога, Алиса? Это очень серьезный вопрос. Алиса Буш опустила глаза и разрыдалась. На ее белых брюках выступило темное пятно мочи. Томми вздохнул и убрал пистолет. — Ладно, — сказал он. — Пусть…Кит дернул его за рукав, и оба они кинулись вверх по лестнице, Кит — на ходу вытаскивая мобильный телефон, разразившийся резкой трелью. Раздалось пять или шесть звонков, гулко отдававшихся в пустынном пространстве коридора второго этажа. Вдалеке кто-то плакал, не в силах сдержаться. Томми остановился, скинул с плеча сумку с патронами и присел, перезаряжая оружие. — Неважно, как меня зовут, — сказал Кит в телефон. — Важно: если начнется штурм школы, мы взорвем еще три бомбы. Одна находится в школе, две — в разных местах города. Ищите, а нам дайте время все закончить. Он бросил телефон в сумку и предупредил:— Держись у стен, а под окнами — проползай. Под окнами собрались шесть машин — все, чем располагала полиция города. Возле одной из них потерянно бродила чья-то собака. Позади машин спешно выстраивалось оцепление, отодвигая любопытных обывателей, норовящих глянуть хоть одним глазком.Какая-то женщина в красном рвалась сквозь оцепление, надрывно выкрикивая короткое имя. Какое — не разобрать. Ее отодвигали, но она пыталась вновь и вновь, а потом устала, опрокинулась в собравшуюся толпу и там присоединила свой голос к многоголосому скорбному вою. Показались реанимобили, сахарные белые ломти спасения на колесах. Спустя три минуты после сообщения Кита две машины развернулись и понеслись прочь, изо всех сил мигая и надрывно воя, третья начала разворачиваться, но в спешке ткнулась бампером в мешки с мусором, собранные уборщиком в аккуратную горку, и снова полетели стекла вперемежку с клубами удушливого дыма. Томми осторожно выглянул и увидел — от полицейской машины кто-то словно откусил половину. Водительское сиденье выбросило далеко из салона, и оно дымилось на траве, рядом ползал по кругу человеческий обрубок с длинной кровавой бахромой на месте обеих ног. К нему наискосок бежал парень в яркой куртке медика скорой помощи. Он даже не пригибался, а позади кто-то орал удушливым хриплым матом. — Твою налево, смелый парень, — выдохнул Томми. — У нас осталось мало времени, да?— Да. Сюда пригонят ребят посерьезнее, и они выкурят нас отсюда, как барсуков. — Страшно. — Не переживай. Помнишь? Мы отправляемся в Неваду, всего лишь отправляемся в Неваду, нам ничего не грозит. А теперь давай обыщем этаж, пока еще остались патроны. Томми кивнул, и на прощание, расходясь в разные стороны, они пожали друг другу руки. За первой дверью слева Кит обнаружил съежившуюся под столами Минди. Напротив двери не было окна, и Кит наклонился, нашел свою цель и снова выпрямился в полный рост. — Надо же, ты умеешь быть незаметной, — сказал он. — Я не помню, чтобы видел тебя в столовой, не помню тебя в коридоре и мог пройти мимо этого класса. Ты, наверное, думала, что все уже закончилось, и придумывала себе красивое прозвище. Непотопляемая Минди или что-то в этом роде. Правда?Минди выбралась из-под стола. По ее щеке тянулся извилистый глубокий разрез. Волосы намокли от крови, а в глубоком вырезе блузки неизвестно каким образом держался смятый голубой цветок, вывалившийся из прически. — Не убивай меня, Кит. — Почему я не должен этого делать?— Я очень хочу жить. — Очень–очень?— Я хочу жить! Я хочу жить!!! Я хочу жить!!!— А я хотел играть в футбол, — сказал Кит, стреляя в нее, почти не целясь. Когда все затихло, и Минди перестала биться, подошел ближе, поднял испачканный и разорванный цветок и дотронулся до еще хранивших шелковистость лепестков. Он напомнил ему зеленый грот под разрушенным мостом, теплые солнечные лучи и все то беззащитное, что он видел в своей жизни. Ему стало жалко цветок, и он сунул его в карман.

Томми привлекла библиотека. Он помнил, что она расположена в торце здания, где раньше хранились всякие учебные материалы, и в ней не было ни одного окна. Маленькая библиотека была самым уютным местом в школе — там можно было отсидеться, устав от шума и разговоров, и даже прогулять урок — мало кто искал учеников в небольшом книгохранилище с массивной мебелью и тесным лесом стеллажей. По воле случая библиотека показалась удобным местом не только Томми. На сдвинутых впопыхах стульях лежала Стефани, закатывая глаза и стискивая зубы от боли. Ее сломанную лодыжку безуспешно пыталась зафиксировать Карла, используя твердые обложки книг и собственный пояс. Томми тихонько и несколько секунд с грустью наблюдал за девушками, не шевелясь и не пытаясь себя обнаружить. Карла первая увидела его, вскрикнула и отшатнулась. Стефани повернула голову и забилась на стульях, пытаясь слезть с них. Она упала и поползла по зеленому ковру, а ступня волочилась за ней, носком указывая на Томми. — Все убегают, Карла, — сказал Томми. — Почему ты осталась?— Хотела посмотреть тебе в глаза, придурок. Томми прикусил губу и нахмурился. — Думаешь, я делаю что-то не так? Считаешь, у меня есть другой выход? Подскажи. Мне самому все это мало нравится, Карла. Мне всех вас по-настоящему жаль. А вам — было меня жаль? Карла промолчала. Она поднялась с колен, аккуратно вытерла руки о юбку и вызывающе посмотрела на Томми. — Ты не выстрелишь. В меня — не выстрелишь. Я тебя знаю.Томми только присвистнул и криво усмехнулся. — Томми, стой! Из-за стеллажа, за которым рыдала Стефани, выскочил Алекс. — Подожди, Томми, — растерянно сказал он. — Как же так… я хотел одну вещь подарить… не надо так все прекращать. Подарок... Я сам на него заработал. Не стреляй. Я же твой друг, Томми. Не стреляй. Карла перевела взгляд с него на Томми и на секунду поверила, что чудо произойдет. Дуло пистолета смотрело в пол, Томми не двигался. По лицу его прошлась гримаса боли, и показался настоящий Томми — знакомый Попугайчик, дни напролет щебечущий всякую чушь. — Ты купил ей подарок, — сказал Томми задумчиво. — Хорошо. Я дам тебе возможность. Я не очень хорошо стреляю, так что беги, гурон. Беги от меня. И он отошел от двери. Алекс до хруста сжал пальцы. Бледный, с синеватыми от страха губами, он несколько секунд размышлял, а потом виновато глянул на Карлу и пошел к двери. — Считаю до пяти! — зло выкрикнул Томми. — Беги, гурон. Беги! Белый человек дарует тебе жизнь, но забирает твою скво!!!— Раз!— Два!— Три!— Четыре!Он выскочил в коридор, и Карла упала на пол, пытаясь найти какую-нибудь щель, где можно было бы спрятаться. Она все еще пыталась выдвинуть огромный ящик, где хранились географические карты, как вернулся Томми, и стало больно дышать, невозможно видеть и двигаться. Стефани, закрыв глаза и уши, пряталась между стеллажами, и Томми прошел мимо нее, волоча за собой свое оружие, мрачный и с жестокой улыбкой, не придавшей его глазам ни малейшего блеска.

Кит нашел Берта Морана, и теперь сидел напротив него. Кит никуда больше не торопился, потому что понимал — баки полны, ключ в зажигании, ремни пристегнуты, и скоро начнется неторопливое путешествие в Неваду, а когда готовность доведена до абсолюта, торопиться незачем Берт Моран был найден в шкафу, где обрушил все полки, чтобы надежно прикрыть за собой дверцы, и этим себя и сдал — Кит обратил внимание на валяющиеся всюду куски фанеры и листки с распечатками тестов.Моран не шелохнулся, стоя к Киту спиной, отвернувшись от своего кошмара так, как дети отворачиваются к стенке, спасаясь от пугающих образов, порожденных ночными тенями.Кит взял стул, сел напротив. Он молчал, и Берт молчал. Между ними не было ничего, что можно было бы обсуждать, но Кит все же держал на уме одну мысль, которую все никак не мог высказать. Ему было тяжело сформулировать, Морану было тяжело дышать. — Не следовало тебе плевать в его картошку, — произнес Кит наконецМоран зашевелился. — Я ничего тебе не сделал, — хрипло прогудел он в недра шкафа. Он трясся, и шкаф ходил ходуном. Толстый живот выпрыгнул из-под ремня и позорно колыхался, и дрожала пропотевшая выпуклая спина.— Мне — ничего, — согласился Кит, поднялся и плотно закрыл дверцы шкафа, прижал плечом и защелкнул замок. Последние пять пуль он всадил в гулко вопящий шкаф почти в упор, и не стал открывать дверцы, чтобы посмотреть на то, что получилось.

** *— Вот и все, — сказал Томми, сидя под окном и пытаясь прикурить сигарету. — Да, — согласился Кит, протягивая ему свою зажигалку. — Пожар все завершит. В библиотеке уйма бумаги, она горит быстро.— Слышишь? Вертолет… — Мой телефон звонил пятьдесят семь раз. — Не смотри на список вызовов. Вдруг там родители. — Наверняка. Все получилось отлично да, Томми?— Да, Кит. Осталось только докурить, и отправляемся. — Ага. Кит закрыл глаза, прижался затылком к прохладной стене, и ощутил крупную, жестокую дрожь, бьющую все его тело. — Не дрожи, Кит…— Не люблю, когда рядом что-то горит. Всегда боялся огня, но не признавался в этом, иначе мой папаша принялся бы меня поджаривать. Томми тихо рассмеялся. — Мне когда-то сказали, что город с высоты птичьего полета выглядит совершенно иначе и что он даже красивый. — И?— Там наверху, наверное, сейчас кружит пропасть душ, и все они ждут своей очереди на отправку к господу богу. Души — как шарики, вырвавшиеся из рук ребенка на празднике. Они легкие. А моя сейчас — тяжелая… Мне чертовски тяжело, Кит, ведь я всегда был хорошим мальчиком, а теперь вот — курю прямо в школе… Никогда не думал, что такое сделаю. Он затушил окурок о влажную подошву, отбросил его и поманил Кита за собой.Повернулся в дверях: взъерошенный, окровавленный Попугайчик. Улыбка скривила губы. Зеленые глаза обведены копотью усталости. Он хотел сказать что-то еще, но во всю мощь взвыла старая пожарная сирена, обнаружившая наконец возгорание, и заглушившая напрочь любые звуки, и последние слова — тоже.

Седьмого сентября в двенадцать пятьдесят под рев сирен офицер Робинсон первой всадила пулю в Томми Митфорда, вышедшего из здания школы с пистолетом в руках, а командир окружного спецназа, лейтенант Гарри Джефферсон — в Кита Хогарта, уверенно державшего карабин. Эти выстрелы были сигналом для остальных, поэтому в теле Томми Митфорда насчитали потом семь пулевых отверстий, а в теле Кита Хогарта — двенадцать. Переполненные морги и больницы не сразу смогли дать ответ по количеству пострадавших и спрогнозировать количество смертельных исходов среди раненых, но к утру десятого сентября данные были абсолютно точными: бойня в школе «Хилл» унесла жизни двадцати трех человек, включая жизни самих нападавших. Тридцать шесть человек оставались в больницах с тяжелыми и легкими ранениями и ожогами, среди них — Алекс Митчелл, получивший пулю в плечо.

ficbook.net

Полёт попугайчика — ориджинал

Мы должны с тобой серьезно поговорить, Томми. Ты видишь? Мы спокойны. Мы не собираемся тебя ругать. Ты можешь рассказать нам все, что тебя мучает. Все, что с тобой происходит. В последнее время что-то не ладится, правда, милый? Не беспокойся. Знаешь, когда я была маленькой и сильно-сильно испугалась, когда начались мои девчачьи проблемы… ты понимаешь меня, Томми? Я сейчас с тобой очень откровенна. Как твоя подружка, Карла. Твои родители — прежде всего твои лучшие друзья. Так вот, когда начались мои проблемы, я долго боялась сказать о них маме. Но мама — очень чуткий к переживаниям своих детей человек. Она сама узнала, она рылась в моем белье и узнала. И знаешь, что было дальше, Томми? Ничего страшного не случилось, а я-то переживала! Наоборот, она помогла мне. Она дала мне таблетку и нужные мне женские штучки. Теперь скажи нам с папой, Томми, ты принимаешь наркотики?

— Честное слово, если бы они у меня были, я бы принял их прямо там, — поделился Томми с плакатом Мерлин Монро. Его быстро оставили в покое. Миссис Митфорд держала в руках распечатку с перечислением признаков употребления наркотиков, долго ходила вокруг Томми, рассматривая его зрачки, заставляя его вытягивать перед собой руки и касаться пальцем кончика носа, крепко зажмурив глаза. Потом Томми пришлось вывернуть карманы. Ни одного признака найдено не было, и миссис Митфорд поцеловала Томми в висок. — Мы с папой думали, что ты зачем-то продал свой телефон, а не потерял его… А теперь ты еще и вовремя домой не являешься…Она стояла в середине комнаты, усталая и встревоженная. По-настоящему встревоженная — Томми умел распознавать такие вещи. Халатик из искусственного шелка топорщился на ее согнутых плечах, начавшие седеть волосы растрепались. Электрический желтый свет безжалостен к вечерним и вечереющим женщинам — он лег в каждую морщину, проявил пятнышки на щеках и шее, вялую складку подбородка и тонко гофрированную кожу век. Миссис Митфорд никогда не гналась за красотой, ее козырем была благопристойность и религиозность, но Томми понимал, что все это временно, — мать попросту еще не замечает свою надвигающуюся старость. Она все еще вволю ест кремовых пирожных и покупает полукилограммовые банки с фисташковым мороженым, выходит из дома без слоя тонального крема, и маски наносит те, на которых написано: «для молодой кожи». А еще она воспитывает маленького мальчика. Маленького неразумного попугайчика. И пока он ребенок, пока он нуждается в ее любви, защите и тревогах — она по-прежнему молода. Ей необходим Томми, Томми-Попугайчик, Томми-неудачник, Томми-который-постоянно-болеет, Томми-талантливый-ранимый-мальчик, Томми-под-мышкой, Томми-ее-личный-сын. Ей не нужен другой Томми, Томми-старше-шестнадцати. — Прости, что мы с папой устроили тебе эту проверку, — сказала она и тихонько обняла Томми. — Но мы вынуждены будем делать это каждый раз, когда ты явишься домой позже десяти. А если я узнаю, с кем ты гуляешь допоздна, я устрою его родителям большие проблемы, ты меня знаешь. Мы просто очень боимся тебя потерять. Очень любим и боимся потерять… Она прижала его крепче. Томми, который совсем недавно раздумывал о том, что порой искренние объятия куда понятнее слов, осторожно отстранился. Он ничего не почувствовал. Только жалость к матери и себе самому. Томми поднялся наверх и остановился в коридоре, прислушиваясь. Из-за другой двери храпел мистер Митфорд. Он ушел спать еще на середине теста на наркотики, прихватив с собой стаканчик с растворенной в воде содой, так как вечерами страдал от изжоги.

— Если бы у меня были наркотики, я бы их принял, — еще раз сказал Томми плакату, сам не понимая, почему так говорит. Он подошел к окну и прижался лбом к прохладному стеклу. Лужайка, поворот, ровно постриженные кусты… Тьма, разбитая только лунным всплеском одинокого фонаря. Уже лежа на кровати Томми долго смотрел на теплившийся желтым краешек рамы, а потом заснул и спал почти без снов, лишь изредка улавливая смутную радость — Кит сказал, что скоро многое изменится. Наконец-то.

Утром он тщательно и долго одевался. Вытащил единственную яркую рубашку — оранжевую, с высоко подвернутыми рукавами. Джинсы нашел самые линялые, серые, очень удачно лопнувшие чуть выше колена. Подумал и завязал на руке браслет из кожаных тонких веревочек — Карла когда-то увлекалась плетением всяких вещиц и дарила всем, кто попадался ей на пути. Томми браслет надевал всего пару раз, чтобы показать Карле, что он ценит ее подарок, а потом забросил на дно ящика со всяким хламом. Переложил книги из черной сумки-мешка в маленький рюкзак защитного цвета и накрепко завязал его толстые шнурки. В зеркало смотреть не стал. Он знал, что в оранжевой рубашке при рыжих волосах выглядит вылитым попугаем, что джинсы слишком длинны и волочатся за кедами, что все эти вещи — гардеробные неудачники, которым нет места в приличном доме. Но ему почему-то стало легче, словно змее, сменившей сухую, колкую, отжившую свое кожу. На кухне мистер Митфорд пил чай, читал газету и одновременно пальцами крошил крекеры. На столе уже образовалась целая горка крошек. Увидев Томми, мистер Митфорд поднялся и отодвинул один из стульев, словно был официантом, усаживающим за столик важную даму. Томми кинул взгляд на часы и сел. Мистер Митфорд долго и мучительно откашливался и листал газету. Томми следил за косым лучом солнца, придавленным кружкой с чаем. Луч то и дело порывался исчезнуть, но обреченно возвращался на место. — Итак, — сказал мистер Митфорд. Луч дрогнул и пропал. — Тетя Эмили прислала нам письмо. Помнишь тетю Эмили? Ты был маленький, когда мы ее видели в последний раз… Еще дождь шел. Не помнишь?— Помню. — Она написала нам, что хочет поучаствовать в… хочет поучаствовать. И некие свои сбережения. Тетя Эмили некие свои сбережения. Строго говоря, она собирала деньги не на твое обучение, а на обучение Кэтрин, но Кэтрин… Ты видел Кэтрин? Это твоя двоюродная сестра. Была такая девочка.— Видел…— По той простой причине, что Кэтрин некоторым образом покинула этот мир, а детей у тети Эмили больше нет и не будет, она написала нам письмо, в котором говорится, что тетя Эмили лучше отдаст деньги на твое обучение, чем каким-нибудь бродягам и проходимцам, которые налетят на них, случись ей тоже умереть. Томми взял крекер, откусил кусок, прожевал и еле проглотил: будто слопал песочный куличик или что-то в этом роде. — Мы тоже собирали деньги. И я решил, — сказал мистер Митфорд, — что с ее помощью мы в состоянии определить тебя в медицинский колледж. — Куда???— Стоматолог — престижно и прибыльно. — Но я же еще в прошлом году сказал…— В прошлом году нам недоставало денег на приличное обучение. — Но журналистика…— И поэтому ты сможешь заниматься своим хобби самостоятельно и попутно получать настоящую профессию. — Да, но…— Вот и славно. — И мистер Митфорд с явным облегчением прикрылся газетой. Он всегда был немногословен и не любил долгих разговоров. Томми запихнул в рот второй крекер, чтобы сделать хоть что-нибудь. — Мама разве не выбросила эту рубашку? — спросил мистер Митфорд, не отрываясь от чтения. — Это отличная рубашка, мистер Митфорд! Сейчас все такие носят. — Алекс Митчелл появился на пороге, сияя улыбкой и излучая то самое веселое и приятное настроение, которое нравится всем без исключения родителям. Он даже говорил особым голосом — мальчишеским, задорным, и смахивал на Тома Сойера, выкрасившего забор тети Полли. — Как ты сюда пролез? — спросил Томми, с трудом прожевав крекер. — Миссис Митфорд была так любезна, что впустила меня. Она попросила проследить, чтобы ты не опоздал в школу, Томми. Томми подхватил рюкзак, брошенный на пол, и вышел вместе с Митчеллом. Приятное прохладное утро только готовилось к дневному разогреву. В косматой шевелюре вяза на разные лады пиликали птахи, мимо медленно проехал грузный фургон молочника. Короткие остренькие тени пестрели на залитом солнцем асфальте. — Я явился наставить тебя на путь истинный, Митфорд, — на церковный лад прогнусавил Алекс. — Какого черта ты объявляешь, что не можешь написать толкового текста? Давай я напомню тебе, чем мы тут занимаемся, детка. Кстати, ты неплохо принарядился. Боб Марли умер бы от зависти. — Из меня хотят сделать стоматолога. — А ты не принимай все близко к сердцу, — посоветовал Алекс. — Делай, как я. Мои старики чего-то гундят, а я не обращаю внимания. Выиграем конкурс, вышлешь в колледж документы, и когда придет ответ, им уже будет не отвертеться. Но, Томми, сделай же хоть что-нибудь полезное для нашего проекта. Давай, я настрою тебя на нужный лад. Играем в газетные заголовки. Я тебе новость, ты мне заголовок. Хм… На дороге нашли раздавленного ежика. — На автострадах ежегодно погибают тысячи диких животных. — Отлично. Дальше… Родился ребенок с шестью пальцами. — Генномодифицированные продукты вызывают страшные мутации. — Молодец. В коробке хлопьев «Хамстер» нашли кусочек пластмассы. — Продукция «Хамстер» опасна для жизни ваших детей. — Можешь же, когда хочешь, — сказал Алекс. — Завернем за кофейню, покурим? Томми кивнул и запрыгнул на бордюр. Несколько шагов он шел, нарочито сосредоточенно балансируя и сделал вид, что падает с огромной высоты, а приземлился на дорожку перед кофейней. — Вот что, — сказал Алекс, закуривая. — Едешь сегодня в дом престарелых и берешь интервью у миссис Флорес. Милая старушка и любит поболтать. И без интервью мне на глаза не показывайся. — К старой ведьме в пряничный домик, — хмыкнул Томми. — Ну-ка…Алекс протянул руку и дал Томми затянуться. — Ну ты даешь, друг, — сказал он. — Достал свои яйца из шкафа?— Запасную пару, ага, — отозвался Томми. И Алекс наконец заметил: у Томми глаза блестят, впервые за долгое время блестят, как в детстве, когда втроем строили шалаш на берегу реки, чтобы сыграть в индейцев подальше от надзора взрослых. Карла играла плененную индианку, Алекс — злобного гурона, а Томми — благородного спасителя с оленебоем.— Маниту этого не допустит! — завопил Алекс, копируя свои детские интонации. — Бледнолицый воин не получит скальп гордого гурона!Томми коротко рассмеялся. — Бледнолицый воин не охотится за скальпами, — сказал он. — Поэтому беги, гурон, если гордость позволит тебе бежать. — Какой ты всегда был благородный, аж тошнит, — заметил Алекс, бросая окурок и намертво втаптывая его в пыль. — Как затяжечка?— Трубка мира, — задумчиво сказал Томми. — Да нормально, кашлять даже не тянет… Как ты сказал? Миссис Флорес? Пусть будет миссис Флорес.

Школьный автомат с презервативами имел такую же значимую историю, как копье Лонгина, только в масштабах маленького городка. Автомат этот появился в конце коридора два года назад, появился незаметно, в то время, когда ученики были заняты на уроках. Никто не видел, как его внесли, никто не слышал, как его устанавливали. Он просто появился, и на лицах учителей было написано спокойное равнодушие. С таким же стоическим равнодушием, наверное, клоуны в гримерках малюют на лицах улыбки до ушей, а потом спускаются курить на лестницу, держа подмышкой мохнатые морковно-рыжие парики. Спустя неделю после появления автомата в школу прибыла делегация католических матерей, во главе которой Томми с ужасом узнал свою мать. Делегация имела долгий разговор с директором, а потом обосновалась на лужайке перед школой, выставив плакатик: «Не допустим разврата».Было очень жарко, отдельные члены делегации обмахивались веерами и отдувались и казались удрученными собственной инициативой. Свернулись они меньше чем за час, но Томми за этот час в пепел сгорел со стыда. На следующий день католические матери перенесли поле боевых действий на страницу местной газеты. Томми читал статью о том, что презервативы вызывают бесконтрольное желание по-животному сношаться, а дети слишком хрупки, чтобы устоять перед соблазнами плоти, а посему автомат с презервативами в данном конкретном случае является проводником в ад.Разве мы можем просто промолчать, когда нашим детям с малых лет навязывают сексуальную распущенность, вопрошали матери. Разве мы можем остаться в стороне и позволить им пойти по пути беспорядочных половых связей, обесценивания крепких семейных уз и разврата?Томми автоматически поправил последний тезис: пойти по пути беспорядочных половых связей, разврата и обесценивания семейных уз. В формулировке католических матерей получалось, что автомат поможет детям обесценить разврат. Среди подписей под статьей была и подпись миссис Митфорд.

Последствия не замедлили проявиться. Аарон Харрис всерьез посоветовал Томми покинуть класс во время просмотра фильма о делении клетки. — Мистер Гиберт, — с невинным видом обратился он к преподавателю. — Простите, но среди нас есть добрые христиане, которым этот фильм может нанести серьезную моральную травму. Мистер Гиберт непонимающе уставился на Харриса. — Томми Митфорд и Дилан Аллен, — пояснил Аарон. — Им до двадцати одного не положено знать, что птички и пчелки делают ж-ж-ж-жж… и чирик-чик-чик. Мистер Гиберт быстро навел порядок и тишину в классе, но до конца урока просидел с неопределенной улыбкой на губах. Томми и Дилану, чья мать тоже подписала возмущенное воззвание, пришлось несладко. Томми застал однажды сцену: полыхавший от стыда и смущения Дилан, стоящий возле писсуара и безуспешно пытавшийся застегнуть ширинку, а над ним — Берт Моран, приговаривающий:— Правильно, правильно… убери свой краник, Дилан, это, знаешь ли, такая развратная штука, вдруг тебе захочется помять его или вздрочнуть пару раз? Господь бог никогда тебе этого не простит. Увиденное долго мучило Томми, и он больше не совался в туалет, а терпел до дома. — Твоя мать связывает тебе на ночь руки и заставляет спать в пижамке, Томми?— Митфорд, из-за таких, как твоя мамаша, люди до сих пор болеют СПИДом.— Митфорд на исповеди: «Простите, святой отец, вчера я видел на улице спелую красотку, и мой член встал, как мне спасти мою душу?!»— Если Митфорду захочется потрахаться до двадцати одного, мамаша его распнет!

Карла утешила: — Никто из них до сих пор так и не подошел к автомату. Они сами ничего не смыслят в сексе, а ты — козел отпущения для их смущения. Иногда она очень хорошо подмечала детали. Томми понаблюдал. Вокруг автомата с презервативами существовала зона отчуждения. Мимо него проходили, ускоряя шаг. Его подчеркнуто не замечали. И Томми стало немного легче. А потом случился скандал с воровством из шкафчиков, и про Томми на время забыли. Автомат продержался неприкосновенным целый год. Может быть, кто-то и подходил к нему, но делалось это тайно и, скорее всего, из интереса. Католические матери тоже утихли, хотя и внесли автомат в список излюбленных тем, по которым судили о близости апокалипсиса. Зимой Элис Мёрфи отказалась ходить в школу, и поползли слухи. Слухи эти множились и обрастали подробностями: Элис с матерью видели в больничном отделении женской консультации, Элис стала неимоверно толстой. Элис изнасиловали отморозки возле бара, в кровать к Элис залезал ее папаша, Элис снималась в порно. Элис и ее семья навсегда уезжают из города. Как только семья Мёрфи уехала, ситуацию прояснила миссис Макгейл. На вечернем чаепитии в окружении членов дамского клуба, она, изрядно приправив чай коньяком, возмущенно сообщила: маленькая шлюшка Элис совратила ее сына, а ее родители обнаглели до такой степени, что заявились к миссис Макгейл домой и пытались обвинить в случившемся Кирка. — Вы же понимаете, девочки, — говорила она, — что если бы ей не хотелось раздвинуть перед Кирком ноги, она бы этого не сделала. У нее были планы… очень нехорошие планы на счет Кирка. Дамы немедленно согласились и поделились своими историями, в которых они всегда твердо говорили «нет», если не собирались залететь и пристроиться к какой-нибудь богатой семейке. — Получается, вы говорили «да» только для того, чтобы залететь и пристроиться? — уточнила миссис Нобл, тогда еще считавшаяся приличной женщиной. После этого вечера она больше никогда не появлялась на воскресных чаепитиях. — Просто она осознала, — любила говорить миссис Макгейл, — что у нас нет ничего общего. Посудомойке стало скучно на наших собраниях, вот и все. Ее никто не выгонял, она сама ушла. Ей верили на слово и обычно многозначительно добавляли:— Вы же понимаете, что дело не только в этом… Ее Карла тоже… вы понимаете, о чем я. Все понимали: миссис Нобл вернулась домой, не доучившись в колледже, уже беременная, и никто не знал, как зовут отца Карлы. — Впрочем, она довольно милая, хоть и неразвитая женщина. — Очень милая. — И для своих лет неплохо выглядит. — Я однажды видела на ней симпатичную кофточку. Возможно, дорогая вещица.

Томми покривил душой, обвинив Кирка Макгейла в лени. Он понимал, почему Кирк не взял презервативы из автомата. Просто над автоматом еще витал дух разврата и распущенности, установленный демонстрацией католических матерей. Преодолеть страх перед автоматом было сложно. И все-таки спустя полгода после отъезда Элис Мёрфи приехала машина обслуживания, и бойкий парень в фирменной кепке заполнил пустующее брюхо автомата новыми блестящими лентами. На примере Элис многие сообразили, чем грозит этот страх, и невидимо, молча обзаводились упаковками с резинками. Некоторые из очкариков и бедолаг с прыщами и брекетами — просто про запас. На тот случай, если небо упадет на землю, и какая-нибудь девочка возжелает провести вместе с ними незабываемый вечер в парковых зарослях. Кирку Макгейлу было проще — он уже тогда играл в футбольной команде и был симпатичным. Скорее небо упало бы на землю, чем Кирк остался девственником до выпускного. У неба и земли довольно-таки предсказуемые планы, когда дело касается старших классов.

Католические матери снова устроили показательнее выступление на страницах газеты, убедительно доказав, что их пророчества исполнились, и автомат с презервативами поселил разврат в стенах школы, подтверждением чему служит история «одной девочки». Миссис Митфорд на этот раз свою подпись под статьей не оставила, и Томми был ей за это бесконечно благодарен. — Будь с этим поосторожнее, Томми, — сказала миссис Митфорд однажды вечером. — Ваши тела растут куда быстрее, чем ваши мозги. — Я знаю, — ответил Томми. — И если мне кто-то скажет, что ты подходил к этому автомату, я не спущу с тебя глаз!

Такова была история злосчастного автомата, возле которого Томми, еще полуослепший от уличного солнца, и наткнулся на Кита Хогарта. Голова у Томми еще слегка кружилась — все-таки никотин давал о себе знать, поэтому он не обратил внимания на то, что Кит стоит неуверенно, словно не доверяя собственным ногам, и держится рукой за стену. Но Томми сразу понял, что Кит спокойно, ни от кого не скрываясь, вынимает из контейнера, прикрытого полупрозрачным пластиком, две блестящих упаковки презервативов. Эти упаковки Хогарт сунул в карман джинсов, и только после этого повернулся к Томми. — Привет, — спокойно сказал он и отошел в сторону — его кто-то окликнул. До Томми донесся обрывок шутливого вопроса, имя Минди и что-то еще, неумолимо мерзкое, пошлое и почему-то очень обидное. Он проследил глазами — Кит пошел к шкафчикам, за ним, хлопая по плечу, отправился Макгейл, а потом появилась Стефани, в волосах у нее блестящая заколка в виде бабочки; все как-то слепит, мешает и давит… Пришлось прислониться к автомату. Томми стало жарко, словно его обдали горячей липкой кровью. — Ты в порядке? — спросил кто-то и сразу исчез. — Эй-эй! — это уже голос Алекса, слегка встревоженный. — Томми, пойдем. Окунись в фонтанчик, черт тебя побери… Это же не из-за курева? Не из-за меня?Томми наклонился над фонтанчиком, но пить не стал. Помотал головой, вытер мокрое лицо рукавом. Зрение прояснилось, стало легче дышать. — Не успел позавтракать, — сказал он. — Повело…— А, ну это нормально, — с облегчением сказал Алекс. — Я уж думал — скурил тебя до смерти… Твоя мамаша меня бы убила. Бери рюкзак. Ты доклад написал? — Не помню. Какой доклад?— Война Юга и Севера. — Война? — Томми поднял голову. — Ничего я не написал, я даже не знал, что надо, где я был последние три дня?— Хер тебя знает. — А ты не мог мне сказать?— Да откуда я знал, что ты не знаешь? Ты же не звонишь мне и не спрашиваешь: мистер Митчелл, где я, кто я, и что мне делать? Томми выпрямился. Стряхнул капельки воды с ладоней и улыбнулся. Алексу улыбка пришлась не по душе. Мстительная, нехорошая улыбка, исказившая приятное лицо Томми до неузнаваемости. Впрочем, она быстро сменилась другой — почти виноватой. — Не хватало мне только по учебе съехать.— Да ладно… я впервые за два месяца подготовился к уроку, и ничего со мной не случилось. Ты видел? Хогарт взял презервативы. — Видел. — Минди сойдет с ума от бешенства. — Она-то тут при чем?Алекс посмотрел на Томми. — А кто еще? Он привез ее в школу, и они целовались в машине. Ты по сторонам вообще смотришь или нет? — Он коротко рассмеялся. — Конец ее репутации, Хогарт на всю школу заявил: я буду драть эту сучку. И, по-моему, даже не один раз. Он, конечно, псих, что на такое осмелился, но это было стильно. Почему мне первому не пришло это в голову? Томми поднял рюкзак и закинул его на плечо. — Потому что у тебя нет машины и для Минди ты пустое место.— Ты тоже. — У меня в голове нет никаких дурацких затей. Алекс пожал плечами:— Ты часами таращился на нее на футбольном поле и добился только роли столба в ее постановке. Так что, Митфорд, завидуй молча. «А ты годами таращишься на Карлу, — подумал Томми, — и добился еще меньше. Ты вообще понятия не имеешь, чего я добиваюсь. Никто не знает».Сам Томми тоже не знал, чего добивается. Он устал думать и устал противостоять быстро сменяющимся картинкам реальности. Кит Хогарт сказал: скоро все будет не так, как раньше. Он был единственным, кто казался надежным, но на следующее же утро сдал себя в пользование капризной сисястой дуре, откинув Томми на прежние позиции, спихнув его вниз, туда, куда не пробиваются лучи света. На самое дно школьной иерархии. Минди никогда не позволит себе встречаться с парнем, который дружит с такими, как Томми. Если Кит хочет ее, то будет подчиняться. Было в поступке Хогарта еще что-то, от чего у Томми перекрывало горло и дышать приходилось с трудом, но злости было больше. Злость изменила Томми — выпрямила, вытянула, наэлектризовала — казалось, тронь его, и посыплются искры. Изменилось и лицо. Мистер Холл, сонно выслушивающий доклады на тему войны Юга и севера, Томми вызывать не стал. «У мальчика определенно что-то случилось», — подумал он. Свою мысль мистер Холл развивать не стал. Он страдал от солнца, припекавшего его лысину через недавно вымытое окно, и раздумывал — будет ли выглядеть смешно, если он прикроет голову газеткой?

Кирк Макгейл, сидящий рядом с Томми, несколько раз задержался на нем взглядом и почему-то вспомнил о своей собаке, Даффи, которая казалась ему милейшей и добрейшей псиной до тех пор, пока однажды не сожрала валяющегося на дорожке птенца. Птенец был гол и беспомощен, видимо, вывалился из гнезда совсем недавно, и Даффи слизнула его моментально, но Кирку долго еще чудился вязкий влажный хруст. Даффи умерла год назад, и Кирк почему-то ощутил облегчение. В конце концов он отвернулся от Митфорда, и ему сразу стало спокойнее.

** *Дом престарелых стоял на холме, и чтобы добраться туда, Томми пришлось попотеть. Склон бы таким крутым, что если бы кому из стариков вздумалось сунуться обратно в город, он покатился бы кубарем и вряд ли остался в живых. Два раза в день на холм карабкался старый одышливый автобус, но Томми на него опоздал. Он пошел пешком и поначалу только радовался тому, что приходится напрягать ноги, приходится беречь дыхание — эта нехитрая работа тела отвлекала и развлекала его. Но через полчаса ходьбы все стало намного хуже. Солнце упорно пекло в затылок, словно выбрало его мишенью через особо точный прицел. Волосы слиплись, губы приходилось то и дело облизывать.Чертов ад, с раздражением подумал Томми, один из семи кругов — разорвать легкие, чтобы забраться к кучке стариков с привязанными к ноге мочеприемниками. Дорога, залитая серебристым асфальтом, вдруг уперлась в тенистый сад, в котором все было настолько тщательно высажено и нежно, что глазам не верилось. Деревья были не светлыми и не темными — листва их была совершенного приятного зеленого оттенка. Трава росла привольно, но угадывался в ее нестройных рядах обдуманный контроль. Скамеечки, низенькие, очень широкие, выкрашены были в приятный кремовый цвет, ничуть не напоминающий больничные безликие цвета. Томми попался на пути камешек, и он обошел его — камешек лежал на тропинке так, будто его положила чья-то заботливая рука. За кронами деревьев угадывалось здание — оно выставило напоказ лишь круглую башенку и центральный вход с белой аркой над тонкими колоннами. Колонны врастали в арку каменными охапками виноградника. Распахнутая дверь приглашала в прохладный холл, где запахи лекарств, гнили и пыльных матрасов с успехом маскировались душистой вербеной и настойчивым запахом розовых гераней. В холле никого не было. Томми заглянул в гардероб и увидел там пару старых облезлых пальто. На столике перед окном лежал веер рекламных проспектов. Вставные челюсти, мосты, протезирование, массажеры для пяток. Запах герани — Томми ненавидел его, с трудом отличая от запаха разложения. — Эй! — позвал он, отвернувшись от окна. — Здесь кто-нибудь есть? Кто-нибудь?...Он видел лестницу, ведущую наверх, чисто вымытую лестницу с выщерблиной на первой ступеньке, но подниматься туда без сопровождения не хотел. «Томми Митфорд. Старикан Митфорд. Ему давно пора на свалку, он гадит под себя и не может сожрать ничего тверже взбитых сливок.— Невелика беда, мы разжуем ему мясо и овощи. Разжуем ему и подадим через трубку в беззубый рот, наши слюни и чертово куриное мясо, белые куриные грудки…»

— Юноша?Томми обернулся и увидел улыбающуюся девушку с белым прямоугольником бейджика на клетчатом платье. — Вы посетитель? К кому пришли?Не дожидаясь ответа, она уставилась в монитор и защелкала пальцами по клавишам. — Миссис Флорес, — сказал Томми, подходя ближе. От девушки угрожающе потянуло запахом какого-то полузабытого лекарства. — Я пришел к миссис Флорес. Девушка подняла на него серые внимательные глаза и задумалась. Видимо, основной компьютер находился у нее в голове. «Данные обработаны», — мысленно подсказал ей Томми. Будет забавно, если она так и скажет, а потом выдвинет челюсть, а там окажется стопочка белых листочков с именами и фамилиями, как в ящиках со школьными анкетами. — Миссис Флорес умерла три года назад, — приветливо сказала девушка. На ее бейджике было написано «Энн». — Умерла? А другой миссис Флорес здесь нет?— Она была единственная, — с достоинством ответила Энн и вдруг встревожилась: — Вы ее родственник? Вы не знали?Томми пожал плечами:— Это не так уж важно. У меня была двоюродная сестра, ее звали Кэтрин. Я помню ее день рождения. Был большой пирог, а еще пришел клоун, она увидела его и разревелась… Так вот, моя сестра умерла, а мне никто об этом не сообщил, что уж говорить о какой-то миссис Флорес. Энн выслушала его профессионально-внимательно, и таким же профессионально-сочувствующим голосом произнесла:— Примите мои соболезнования. — Спасибо. Можно я прогуляюсь тут по саду? У вас очень красиво. Я никогда тут не был. — Конечно. Миссис Флорес любила сидеть на третьей лавочке за большой липой в конце аллеи. Может, вам захочется увидеть это место. — Конечно. Томми улыбнулся ей и поймал ответную улыбку, в которой ему почудилась симпатия. Настроение предсказуемо поднялось — Томми сильно зависел от оценок окружающих и радовался, когда ему удавалось кому-то понравиться. Теперь Энн не казалась ему роботом. Она наверняка милая девушка, просто приучена к однообразной работе…Он снова вышел во двор и пошел по аллее, неосознанно следуя выданной ему инструкции. В конце аллеи действительно росла огромная липа, вытеснившая одну из скамеечек на аккуратную лужайку. На скамеечке сидел старик с белым лицом, на котором морщины выглядели шрамами. Все они, идеально прямые, геометрически правильно пересекали лоб, под выверенным наклоном спускались к губам от крыльев носа и даже в уголках глаз собрались стрелами одинаковой длины. Через редкие седые волосы старика просвечивала поросячьи розовая кожа. Одет старик был в белую рубаху и синие широкие штаны, а высохшими руками держался за красивую палочку. Темными влажными глазами старик мечтательно глядел прямо перед собой.Ему не хватало только соломенной шляпы, чтобы завершить образ престарелого фермера, созерцающего плоды своего труда. Томми присел рядом, про себя отметил, что миссис Флорес и старик выбрали отличное местечко: отсюда видно было не только город, нарезанный ровными ломтями на кварталы и улицы, но и плотину — монументальное сооружение, издалека смахивающее на укрепления Изенгарда. Сходство дополняла серая лента неспешной реки, залитая слюдяным блеском. Старик созерцал город с таким видом, будто лично его отстроил. — Вам нравится вид? — спросил Томми, вдруг поняв, что миссис Флорес не единственная, кто мог бы ему помочь. — Кто-то сказал мне однажды, что наш город отлично смотрится с высоты птичьего полета. — Будь я птицей, — трескучим сухим шепотком сказал старик, — я бы летал и срал на него, срал и срал на него… — Да? — спросил Томми. — Интересно. Можете рассказать подробнее? Я пишу статью… Маленькое интервью. О городе. Старик умолк и снова обратился в созерцание, а Томми вынул из рюкзака блокнот, отлистал несколько страничек и, вспомнив Алекса, написал: «Будь я птицей, я бы построил себе гнездо на самой вершине плотины, чтобы любоваться этим городом в любое время суток». — Меня зовут Роберт Пибоди, — нарушил молчание старик. — Я Томми. Томми Митфорд. Вы дадите мне интервью, мистер Пибоди?Старик покивал головой. — Моего сына зовут Артур Пибоди. — Я знаю. Он работает на почте. — Работает! — презрительно сказал мистер Пибоди. — Артур никогда не умел работать. Он умеет только перекладывать конверты. Понимаешь, что я хочу сказать? Перекладывать! Он плохой сын. Он очень плохой сын. Когда он родился, я сказал: «Анна, кого ты мне родила? Это мышь, а не человек!». Томми вздохнул и написал: «В этом городе я вырастил своего сына, которым очень горжусь». — Пиши, — сказал мистер Пибоди. — Пиши и запоминай: здесь не люди, а настоящая господня срань. «Я смог вырастить его настоящим человеком благодаря поддержке и примеру жителей нашего города». Томми покусал ручку, поднял глаза и увидел: тень, нависшую над северными кварталами, где располагалась и школа. — Артур читал чужие письма, — сурово заметил мистер Пибоди. — Первое правило работника почты: никогда не читай чужие письма, а он читал их и пересказывал мне. Я знаю этот город изнутри, и здесь все очень плохо, Томми Митфорд. Здесь все очень-очень плохо…Томми перевернул страничку и написал: «Работа на почте познакомила меня с добрым, приветливым нравом жителей…»— Почему Артур не приходит? — обиженно спросил мистер Пибоди. — Почему? Я не люблю латук, а здесь латук каждый день. — Я не знаю, почему, — честно ответил Томми. — Наверное, он занят. Мистер Пибоди надолго умолк, а Томми расслабился, опустил блокнот и прикрыл веки. Солнечный свет проникал сквозь них и превращался в розовое щекочущее марево. Что-то холодное и легкое коснулось его руки, и Томми встрепенулся. Ему показалось, что на несколько секунд он задремал, потому что мысли куда-то делись, и было очень спокойно. Мистер Пибоди смотрел на него в упор, но теперь в прорезях глазниц ворочались совершенно другие глаза — похотливые глаза пьяной девки. Казалось, кто-то взял мистера Пибоди и воспользовался им, как карнавальной маской. — Я не вернусь к Артуру, — капризным ломающимся баском заявил мистер Пибоди. — Я достаточно натерпелась от этого ублюдка, чтобы прибежать по первому его щелчку. Передай ему, мол, Анжела плевать на тебя хотела, импотент хренов. Передай, мол, Анжела еще полна соку, но это лакомство уже не для тебя, проклятый жлоб. Я всего-то просила новое пальто, миленький мой. Я просила пальто, потому что в прежнем постеснялась прогуляться даже старая коза. А он сделал мне это, миленький…И мистер Пибоди запрокинул голову, тыча костлявым пальцем в шею, в широкий шрам, напоминающий бледного свернувшегося червя. — Пусть скажет спасибо, что я не подала в суд! — завизжал мистер Пибоди, а Томми, отделавшись от оцепенения, вскочил со скамейки. — Миллион, миленький! Моя шея стоит ровно миллион, но я пожалела этого обсоска! Я не стала ломать ему жизнь!Томми наклонился и быстрым движением подхватил рюкзак и блокнот. Перевел дыхание, будто только что выцарапал свое имущество из клетки с тиграми. — Спасибо за разговор, — выпалил он. — Извините, но мне пора.Он кинулся вниз по лужайке, миновал липу и выскочил на аллею, а вслед ему неслось:— Пусть знает! Пусть знает, что мой цветочек обзавелся шипами, и ему больше не по зубам! По-о-од-лю-ю-юга!!!

ficbook.net

Полёт попугайчика — ориджинал

Глава 10. Похоронная бригада прибыла в лице миссис Митфорд, растрепанной, в съехавшем набок летнем берете, и мистера Митфорда, угрюмо маячившего позади нее. Томми слышал и приглушенные голоса, и шумную возню, но не придавал этому особого значения. Ему казалось, что, явись в эту комнату Скалли и Малдер, и объяви они Карлу инопланетным захватчиком, Томми охотно согласится и с этим. Все что угодно, лишь бы не чувствовать себя таким идиотом. Все еще не понимая, чем ему грозит визит родителей, Томми лениво приподнялся с постели и помахал им рукой. Миссис Митфорд взвизгнула, странно растопырившись в дверях, словно держа оборону и не пуская в комнату перевоплотившегося оборотня. Оборотнем была Карла, безуспешно пытавшаяся пробраться мимо миссис Митфорд. — Вы должны уйти! — выкрикивала Карла голосом, в котором слышалась и отчаянная решимость, и слезы. — Вы не имеете права врываться! Я вызову полицию! Мистер Митфорд пробубнил что-то примирительное, а миссис Митфорд словно этого и ждала. Она обернулась медленно, как «Титаник», уходящий от айсберга, цапнула Карлу за руку белой дряблой рукой, и втащила ее в комнату. — В полицию? — прокричала она, довольная, что нашлось слово, к которому можно привязаться. — Это мы вызываем полицию, дорогуша! Потому что ты занимаешься проституцией! Потому что тебе Томми отдал деньги, которые у меня украл! Томми нащупал футболку и попытался влезть в нее, чтобы подняться наконец и стать на защиту Карлы. Ему казалось, что полуголым это делать крайне неудобно. — Ты напоила его! Ты его заманила! Шлюха! Шлюха! Сколько у тебя сегодня было мужиков? Десять? Двадцать? — Прекратите! — завизжала Карла, закрывая уши руками. — Прекратите это говорить! — Тебе стыдно, дорогуша? А деньги у детей брать не стыдно? — Какие деньги? — завопила Карла. — Он украл у меня две тысячи долларов, и я позабочусь о том, чтобы твоя мамаша мне их вернула, даже если ей придется перемыть всю посуду в округе! Ты не стоишь даже двадцатки, грязная дешевка! — Мама! — сказал Томми, поднимаясь. — Ты с ума сошла? И в его голосе было столько искреннего недоумения, что на секунду все замерли. Карла — хлопая мокрыми ресницами, мистер Митфорд — отведя глаза в сторону, а миссис Митфорд — с раскрытым ртом. Это был момент, в который Томми мог все спасти одной-единственной фразой. — Там не было двух тысяч, — твердо сказал он, и упустил момент. — Были! — в исступлении выкрикнула миссис Митфорд. — Мне виднее, молодой человек, потому что это были мои деньги! — Хватит врать! — Грегори, — сказала миссис Митфорд мужу. — Забери его отсюда, отведи домой и дай выпить соленой воды. Он пьян и ничего не соображает. А я звоню миссис Нобл и буду ждать ее здесь. У меня к ней разговор. Если она не хочет доводить до суда и общественности правду об ее маленькой дочке, то деньги я сегодня же принесу назад. — Я не шлюха! — Карла сползла вниз по стене и зарыдала, прикрываясь руками. — Не надо такого говорить моей маме! С ее плеч упали тонкие бретельки шелковой туники. — За все нужно платить, — с достоинством сказала миссис Митфорд. — Томми, мальчик, иди с папой. Мистер Митфорд стеснительно помахал Томми рукой. Он выглядел удрученным. — Карла не шлюха, — сказал Томми и отодвинулся от матери в сторону. — Я не давал ей денег. У нас ничего здесь не было, и не могло ничего быть… я отдал деньги мистеру Кленси. Кевину Кленси, бывшему тренеру «Медведей». — Ты отдал мои деньги… а зачем… ты?.. И тут лицо мистера Митфорда стало непроницаемым, он шагнул вперед, спокойно отодвинув свою жену, схватил Томми за шею, и вывел из комнаты, пригибая его к полу, словно животное вел, дикую собаку или сбежавшую овцу. Правую руку Томми он держал в неприятном болевом захвате. — Поехали домой, Шейла, — властно бросил он. — Оставь девочку в покое. Но миссис Митфорд все-таки задержалась. Мистер Митфорд уже пять минут как вывел Томми из дома, а она все еще обследовала кухню. Понюхала стакан из-под виски, пошарила по шкафам, нашла бутылку и обнюхала и ее, потом зачем-то заглянула в мусорное ведро. Из коридора доносились сдавленные рыдания Карлы, миссис Митфорд послушала их несколько секунд, а потом вернулась к дверям спальни, где Карла сидела, сжавшись на полу в комочек. — Я не нашла упаковок от презервативов, — сказала миссис Митфорд. — Это ненормально — вести подобный образ жизни и не пользоваться презервативами. Ты заразишь какой-нибудь дрянью полгорода. Прими к сведению, дорогуша. Эти штучки придумали специально для вас.

Томми же сидел на заднем сидении семейного седана, запрокинув голову на спинку, а мистер Митфорд непослушными руками вынимал из потайных заначек пачку сигарет, и долго, тщетно прикуривал отсыревшей зажигалкой. Курить он бросил три года назад, и потому торопился, чтобы жена не увидела. Наконец ему удалось закурить и снова спрятать пачку, и, сердито выдыхая дым, он сказал, глядя на Томми в зеркало заднего вида:— То, что ты собирался сказать маме. Не говори этого никогда.— А что я собирался? — устало спросил Томми, не открывая глаз. — Что не так?Мистер Митфорд не счел нужным отвечать. — Мне захотелось ее ударить. У тебя такое бывает?Мистер Митфорд снова промолчал. Он опустил руки на руль и смотрел, как по дорожке от дома Нобл, колыхаясь, быстрым чеканным шагом движется Шейла Митфорд, успевшая поправить сбившийся беретик так, чтобы он снова смотрелся кокетливо и немного легкомысленно.

** *Джастин пытался обставить вечер так, чтобы он выглядел как романтическое свидание. Он купил пару ароматический свечей, протер бокалы салфеткой и выключил телевизор, но романтический дух так и не появился. Может, потому, что Джастин сам не знал, чего хочет от Сары и действовал по простой скучной логике — если с тобой живет симпатичная девчонка, то почему бы не сделать так, чтобы она и спала с тобой вместе тоже?Сара просто так ни с кем спать не собиралась. Она ждала искры, чувства и прочих томлений. Джастин об этом прекрасно знал, потому и протер бокалы, надеясь, что этот жест достаточно выразит его чувства. Вопреки обычному домашнему дресс-коду, он вырядился в черную рубашку и брюки. Сара тоже надела что-то симпатичное. Они приступили к домашнему свиданию час назад, и за это время закончилось вино и все темы для разговора. Можно было поговорить о личном, о том, ради чего, собственно, все затевалось, но даже бойкий на язык Джастин не мог найти подходящих слов, глядя прямо в скучающее милое личико. — Отличное вино, — в третий раз сказала Сара. — Рад, что тебе нравится, — послушно ответил Джастин. Кто-то из них двоих лажает. Кто-то нарочно сливает это свидание. Джастин был уверен, что он сделал все от него зависящее, и лажает Сара. Если ей все настолько не нравится, могла бы и не соглашаться… может, ей не нравятся парни, которые курят в постели?

Раздалась тихая трель. Сара выгнулась, ища телефонную трубку за спинкой дивана. Бокал поставила на столик, вино качнулось и снова опало на дно, маленькая пьяная волна. Сара приложила трубку к уху и тихим, непохожим на свой голос, проговорила:— Я внимательно слушаю. Что-то взволнованно залопотало, истерично забилось. Джастин ощутил напряжение по выражению глаз Сары — ее взгляд застыл. По тому, как она слушала — поджав губы. — Значит, просто заболел, да… — проговорила Сара, и Джастин поежился. Таким же тоном с ним разговаривала преподавательница университета, носившая черные чулки и презирающая нижнее белье. А еще у нее в шкафу были припасены флоггеры и стеки, и Джастин только один раз завернул к ней в гости, а от остальных приглашений отказывался под любым предлогом. — Они что-то с ним сделали, — сказала Сара, швыряя трубку за диван. — Что-то непоправимое. А теперь оба обоссались от страха и трясутся по разным углам. Мамочка в панике… там что-то совсем плохое, Джастин. Они говорят — просто заболел. Но зачем тогда звонить мне? Что они хотят от меня? Как грубо, подумал Джастин. Грубые словечки от хорошей милой девочки. — Ты бы спросила у нее, что ей нужно. Сара отмахнулась. — Не могла я больше слушать ее мерзкое нытье.Она подобрала ноги, обхватила руками колени и превратилась в задумчивую нахохлившуюся птичку. Джастин отодвинул забытый бокал и сказал:— Поехали туда. Разберемся. Парень звал тебя на матч не просто так. Тебе нужно его увидеть. — Да, но…Но Джастина было уже не остановить. Он вскочил с дивана, вытащил из шкафа спортивную сумку и приказал:— Швыряй сюда все, что тебе нужно. Одежду, я имею в виду одежду, а всякие тампоны и прокладки держи поближе к себе.— Хочешь поговорить об этом? — рассмеялась Сара. — Да что тут говорить, — отозвался Джастин, — у Джил привычка раскладывать эти штучки по моим сумкам и карманам, а я их вываливаю под нос то работодателям, то барменам. Ты берешь это с собой?— Нет. — И Сара вытащила из сумки маленького плюшевого медведя Тедди. — Отлично. Вывали пакет корма Патрику под нос и поставь тазик с водой, а я выведу машину. По лестнице Джастин спустился по лестнице вниз и замер в темной прохладе ночи. Его руки коснулась просительная робкая ветка колючего кустика, растущего в кадке у входа. — Да, я немного выпил, — сказал Джастин кустику. — Выпил и не спал двое суток. Ну и что? Веточку пришлось отцеплять пальцами. Джастин укололся об острый треугольный шип, слизнул кровь с пальца и попытался отломить нахальную ветку. В ответ взволнованно заколыхался целый куст, откуда-то появились целые ряды и шеренги шипов, и Джастин отступил. — Ладно, — примирительно сказал он. — Расти себе.И сошел со ступенек крыльца, по пути поигрывая ключами. Он не мог не думать о своей усталости, о том, что восьмичасовой ночной путь — опасная затея для парня в его состоянии, но на другой чаше весов была Сара. Сара с ее чокнутой семейкой. Сара, сжавшаяся в комок и обхватившая руками колени. Сара, которая наверняка тайком все-таки сунула своего любимого медведя в спортивную сумку. Сара победила. Джастин сел за руль своего потрепанного бьюика, повернул ключ зажигания и приготовился ждать. Пока он ждал и курил, думал о том, что на чаше весов Сары победил ее брат, Кит Хогарт. Иначе она ни за что бы ни влезла в машину к поддатому сонному придурку. Вот и вся романтика.

В то время, когда Джастин и Сара решились на ночную поездку, Томми лежал на кровати в своей комнате и слушал приглушенные голоса. Миссис Митфорд неразборчиво бурлила, мистер Митфорд иногда подавал успокаивающий рокот. Несколько минут назад миссис Митфорд таскала Томми за волосы и прижимала лицом к кисло пахнущему унитазу. В унитазе ворчала вода, Томми сопротивлялся. — Суй пальцы в рот! — кричала миссис Митфорд. — У тебя алкогольное отравление! Твоя печень, Томми, ты не представляешь, на что сейчас похожа твоя печень! Она забита тромбами, Томми, если ты не выблюешь эту пакость, ты умрешь!Томми молча отбивался. Если его и тошнило, то только из-за того, что мать пихала его лицом туда, где по утрам имела привычку нежить свою задницу в компании очистительных таблеток для похудения. Хватаясь руками за края ванны, скользя на кафельном полу, зажатый в угол, Томми мало воспринимал действительность. Миссис Митфорд ушла на третий, десятый план, оставшись двухмерной картинкой, иллюстрацией в книге. Иногда Томми даже удивлялся: что происходит? Почему он ерзает по полу возле унитаза? Почему не встанет и не уйдет? И только иногда крики матери пробивались через плотную пелену и обретали хоть какой-то смысл. Печень его совершенно не волновала. Поразительная материнская слепота, подумал он. Ему понравились эти слова — поразительная слепота! Такое актуальное, серьезное обвинение, прямо как из журнала о семье и родительской заботе. Журнала, где на первой странице — счастливое семейство, а на пятой — рецепт полезного и вкусного салата с заправкой из оливкового масла холодного отжима. Потом его оставили в покое. Бросили в ванной с выключенным светом, как нагадившего по углам кота. — Тебе меня совсем не жалко? — тихим дрожащим голосом спросила миссис Митфорд перед тем, как закрыть дверь. Томми сгреб с края ванной мочалку-бабочку и метнул ей вслед. Мочалка приземлилась в паре шагов от Томми, и он снова ее взял, распрямил и прополоскал под краном. Все — на ощупь, в полной темноте.

Спать он лег одетым. Раздеваться было так же мерзко, как если бы он собрался ночевать в завшивевшем притоне. Простыни и одеяла воняли чумой, их Томми сбросил на пол. Отделившись таким образом от родного дома, он и мыслить стал спокойнее, яснее. Вместо Томми-маленького-запуганного-Томми пришел рассудительный и едкий Томас. Эта херня может сделать из тебя импотента, чувак. Ни одной сучке никогда больше не позволяй хватать тебя за яйца и рассуждать, «готов» ты или нет. А шизанутую мамочку при каждом удобном случае посылай ко всем чертям. Ты же слышал, как скрипит кровать в родительской спальне? Размеренно и траурно, будто они не трахаются, а качают друг друга на детских качелях и переживают, как бы не упасть и не расшибить лоб. Это смешно, правда? Миссис Митфорд настолько благопристойна, что не позволяет себе даже мяукнуть от стараний мистера Митфорда. Старая попердывающая грелка. Ей нет до тебя дела, она бережет свои дряхлые качели. Вот как все должно происходить, мой мальчик, смотри и учись — медленно, с выключенным светом и закрытыми глазами. Только так, иначе — о боже, у тебя печень вся забита тромбами!

Он лежал и смотрел в потолок. Холодная спокойная уверенность, испытанная в дневном сне, сжимала руки, каменела в солнечном сплетении и висках. И последней мыслью окончательно уходящего в небытие Томми была мысль о Кевине Кленси, которого он так по-детски и жалко подставил…

Все сходилось в одну точку. Город, десятки лет проживший без сенсаций, тянул за нити, собирая воедино веревочную головоломку. В его головоломке кто-то действовал «до», а кто-то совершает будущее «сейчас», и все они неторопливо составляют канву будущей сенсации. Стежком раньше, стежком позже: настоящее, ведущее вперед.

Джастин и Сара — в скользящем по пустынной трассе бьюике. Сара спит, запрокинув голову, в уголках ее губ слегка влажно. Джастин вслушивается в каждое слово дрянной рок-песенки, несущейся из колонок. Он боится заснуть. Миссис Митфорд хотела бы заснуть, но не может. От переизбытка адреналина она вертится с боку на бок и придумывает речь, которая должна убедить полицейских в том, что Кевина Кленси нужно посадить на электрический стул. Миссис Хогарт дома одна. Она включила свет всюду, где только смогла, и бродит по пустым комнатам с разноцветной метелочкой. Ищет пыль и яростно накидывается на нее со своим «оружием» наперевес. Больше она ни на что не способна. Мистер Хогарт пьет в «Клене». Цедит пиво, вытирает потную лысину платком и пытается завести беседу с мрачным типом в шляпе, лакающим чистый виски. Тип в шляпе молчит и не обращает внимания. У мистера Хогарта внутри болезненная дрожь, но он сыпет шуточками и пытается выглядеть бодрым. Он пришел сюда затем, чтобы в мужской компании обсудить методы воспитания сыновей. Ему казалось, что будет очень правильным завалиться в бар и выпивать, хлопая по плечу какого-нибудь слушателя, готового понять и оценить старания мистера Хогарта на стезе воспитания подростков. Слушателя он не нашел. Изредка на него бросал короткий полуслепой взгляд мистер Пибоди, сидящий в углу над стаканом ром-колы. Мистер Пибоди силился понять, какого черта понадобилось в приличном заведении маленькому потному клерку в измятой рубашке. Кроме него, никому до мистера Хогарта не было дела.

Минди вычеркнула имя Кита Хогарта из списков актеров своей пьески и вписала вместо него имя Макса Айви. Личные симпатии не имеют никакого значения. Ей нравился Хогарт, но нравился, как достойная оправа ее собственному положению и влиянию. Провальный проигрыш на глазах сотен людей, виной которому — Кит, оправу эту полностью обесценил. Шедевры не заключают в дешевые деревянные рамы, а Минди считала себя шедевром. Ей полагался не просто красивый парень, ей полагался парень, достижения которого оттеняли бы ее собственную значимость. Кит Хогарт на эту роль больше не годился, и Минди с гордостью за собственную прозорливость отметила, что успела обзавестись обходными путями. Она начала отношения с Китом ради спора Морана и Айви. Никто не обвинит ее в любви к проигравшему квотербеку, узнав о сути спора. Минди потянулась за мобильником и разбудила звонком некрепко дремлющую Карлу Нобл. — Извини, что так поздно, дорогая, — сказала она, — но у нас чрезвычайное положение. Ты уже в курсе?— Да, — сонно и настороженно ответила Карла. — Алекс мне все рассказал… он звонил. — Правильно, — отозвалась Минди. — Сама понимаешь, после такого провала футбольной команде нужно что-то менять. Имидж, настрой… Я помню, ты просилась в группу поддержки. Я подумала и решила тебя взять. Возможно, ты привнесешь новую волну, вдохновишь… понятно, дорогая?Карла села на кровати. На ней по-прежнему оставалась надета шелковая туника миссис Нобл, и она нервно поправила тоненькие лямки. — Серьезно? Это правда, Минди?— Не можешь поверить, дорогая? Конечно, правда. Кит Хогарт опрокинул нас на исходные позиции, время начинать все сначала. Ты милая девчушка, почему бы и нет? — Хорошо, — нервно и торопливо сказала Карла. — Когда приступать? Куда мне прийти? — Для начала — в школу. Поболтаем, посплетничаем… столько свежих слухов, это все обязательно нужно обсудить. Как думаешь, что скажут твои друзья, когда узнают, что ты теперь в группе поддержки?— Мои друзья?— Томми Митфорд, например. Или ему все равно? Слышала, его с Хогартом связывают особые отношения. Особые. — Скорее всего, — согласилась Карла, вне себя от счастья, что наконец-то пришло время ее девичьих ночных телефонных разговоров. — Я уверена, что так и есть. Я давно знаю Томми, и… он не может быть с девушкой. — Как? — ахнула Минди. — У него просто ничего не получается, — пояснила Карла. — Это же значит, что… — Милая, тогда все понятно! — воскликнула Минди. — Тогда понятно, для чего Кит брал презервативы из автомата! Не для меня же! Я не спешу растрачивать себя с первыми встречными, и сразу сказала ему об этом, когда он начал за мной таскаться. Пару раз поцеловала его из интереса, но не более. Ты же не думала, что я — с ним?..— Нет-нет, — торопливо ответила Карла. — Я сразу поняла, что в этом что-то не так. Получается, они… — Многие замечали, — снисходительно добавила Минди. — Как замечательно, что теперь все определилось окончательно! Нужно рассказать остальным. Все должны знать, особенно мальчики. У них же общий туалет и душевые, представляешь, как ужасно — мыться в одном помещении с… этими? Дорогая, как жаль, что я прежде с тобой не общалась. Ты просто бесценна. Увидимся в школе! — Увидимся… Минди! У меня есть хороший фотоаппарат. Я могу сделать тебе и Стефани отличные фото! Хочешь?Но Минди уже оборвала звонок.

Пять минут спустя Карла соскочила с кровати, заметалась по комнате, натыкаясь на столики и стулья. Все внутри нее пело. Наконец-то, наконец-то достойное вознаграждение за все! За муки, принятые от мамаши Митфорда, за унижение, боль, страх, обиду. Бог справедлив, подумала Карла. Он видит страдания честных людей и спешит утешить их, присылая такие подарки судьбы, как Минди и ее группа поддержки. К черту конкурс, Алекса, Томми, начинается новая жизнь!

На другом конце города Стефани тщетно ожидала звонка от Минди. Сама она не решилась бы набрать ее номер. За Стефани был мелкий ядовитый грешок, который она торопилась выдать, чтобы вовремя вымолить себе прощение. Признаться Минди, что зависть, белая зависть к красивой, умной, смелой подружке заставила ее подойти к Киту и тихонько, шепотом попросить у него кое-что…Стефани обдумывала слова, которые должны были спасти ее от гнева Минди, и получалось примерно так: «Минди, ты просто золотая девушка. На твоем фоне я маленькая серая лесная пташка. У меня нет ни ума, ни твоего блеска. У меня даже нет вкуса, и не хватает мозгов, чтобы купить хорошие босоножки. Ты еще и добрая, поэтому позволила мне стать твоей подругой. Я не заслуживаю твоей дружбы, Минди (вранье!), потому что мне нравился Кит… и мне казалось, что он тебе не нужен. Я знала, что ты бросишь его, если он сделает неверный шаг. Правильно? И я подсказала ему неверный шаг… Я тайком попросила его взять для меня презервативы из автомата. Он единственный, кто сделал бы это при всех, я знала об этом, поэтому попросила. Ты бы никогда не стала встречаться с парнем, который такое сделал. Я же была права, Минди? Ты разозлилась на него, ты сказала, что он поступил, как полный придурок. Мне так стыдно, Минди… Все потому, что я ничего из себя не представляю. Только из-за этого. Прости меня, пожалуйста, я больше никогда не буду пытаться отбить твоего парня. Вот они, эти презервативы. Он отдал их мне после школы».Минди все не звонила и не звонила, и Стефани потихоньку начала засыпать, припрятав телефон под подушку и крепко обхватив его пальцами.

Берт Моран и Кирк Майгейл разошлись по домам совсем недавно. Они курили за почтой траву и обсуждали будущее команды «Медведей», оказавшейся в полной жопе. Команде нужен новый капитан и квоттербек. Капитан и квоттербек, а не жалкий придурок с переломанными ногами. О «жалком придурке» они говорят с особым презрением, пряча под ним прежнее уважение к Киту. Слишком горько было обоим после позорного вылета из четвертьфинала.Потом Моран пошел в одну сторону, а Кирк в другую. Кирк сразу забыл о теме разговора и думал о том, где бы купить витые красно-белые шнурки для новых кроссовок. Моран топал домой, со злости и обиды за команду пиная камни и бордюры. Он пытался анализировать факты, но факты ему не давались. Моран знал только, что Хогарту конец. Школа никогда не простит ему этого проигрыша.

Кит Хогарт лежит на больничной кровати, держится за плотные синие простыни, сжимает пальцами тонкий матрас. Действие обезболивающего прошло, но он не зовет медсестру. Он терпит боль. Боль — его наказание за фиаско. За то, что не сообщил Опоссуму о своей травме. За то, что вышел на поле. За то, что подвел команду. Ему так больно, что слезы текут по щекам, и высыхают на полпути — у Кита сильный жар. И все же он пытается шевельнуть ногами, чтобы стало еще хуже, чтобы стало невыносимо, убийственно больно. Ему это удается, и Кит тяжело дышит, запрокинув голову. Он боится вскрикнуть, боится привлечь внимание. Кто-то из жалости или по долгу может явиться и совсем некстати прервать его наказание. Когда Кит закрывает глаза, он видит, как переворачивается земля, как мелькает мяч, уходя вбок. Видит стремительно приближающееся небо и номер на футболке Берта Морана. Видит, как Берт спотыкается, тоже падает, падает рядом и на него, на Хогарта. Опоссум дремлет на лавке. У команды для него плохие новости. Видите носилки, тренер?Это Хогарт. Он вышел на поле с разбитыми коленями и слил нам игру. Простите нас, тренер. (Разве тренер не должен проверять состояние игроков перед игрой, Кит?)— Нет, я сам… сам виноват, — сухим шепотом отвечает Кит этому разумному, теплому, доброжелательному голосу. Голос умолкает, ему нечего добавить, а Кит продолжает свою пытку, доводя себя до потери сознания. Заглянувшей в палату медсестре кажется, что он крепко спит.

Кевин Кленси курит сигару, глядя в окно. Ему видно совсем немного: переулок с мусорными баками, оконные проемы дома-близнеца напротив, кусочек просмоленной крыши никому не известного здания, которое можно увидеть только сверху, а внизу, на улицах, искать бесполезно. Видно и точечную звездную сыпь на туго набитом брюхе неба. — Надо валить из города, в котором такие звезды, — говорит он вслух. — Это не ночь, а пьяный сифилитик. Город ничуть не обижается. Город ждет, равнодушно принимая холод ночи. Река тускло и медленно движется, рассекая его на волнистые куски, плотина сдерживает напор, люди охраняют дух и честь. Что еще может пожелать маленький гордый городок?Нет, нет, он абсолютно счастлив и доволен. Если чего-то ему и не хватает, как не хватает белому кремовому торту красной вишенки, так это достойной сенсации. В этом город совершенно согласен с Томми Митфордом. Томасом Митфордом.

** *Новость о роковой травме Хогарта пришла к Томми рано утром от того же Алекса. — Я тебе вчера звонил, — неодобрительно сказал он. — Где ты был? Куда ты, черт побери, провалился? В школе нет, на матче нет…Томми с мобильником у уха стоял возле холодильника и набирал на блюдце кусочки розовой ветчины. За его спиной сидел истуканом мистер Митфорд. Миссис Митфорд с утра пораньше унеслась в полицейский участок, надев свою лучшую шляпу. — Вчера? — переспросил Томми, добавляя на блюдце несколько крупных оливок. — Тусовался на собрании анонимных гомиков. Они посоветовали мне пойти и отодрать какую-нибудь малышку, я выбрал Карлу и даже завалил ее, но явилась моя мамаша и принялась макать меня мордой в унитаз.— Шутишь, — фыркнул Алекс. — Шучу, — согласился Томми, садясь напротив отца. — Ты свои бредни записывай, может, напишешь потом роман в духе старого доброго гонзо… — Тогда не шучу. Томми свернул ветчину вокруг оливки и отправил получившийся рулетик в рот. Мистер Митфорд сидел неподвижно и смотрел в газету. — Кит Хогарт провалил матч. Как думаешь, что по этому поводу написать? Если я попытаюсь его оправдать, меня сожрут. — Почему провалил? — спросил Томми, переставая жевать. — Потому что на ногах не держался. У него была серьезная травма. Там же, на поле, с него сняли защиту, я вертелся рядом: месиво. Никогда такого не видел. Не колени, а раздутые баклажаны. Херня какая-то. Ума не приложу, где он так навернулся и почему не сказал об этом Опоссуму. Так что мне писать? Предложи что-нибудь. — Напиши, как есть. Напиши, что видел. — Так нельзя, — после секундного молчания отозвался Алекс. — Почему?— Потому что если я напишу о том, что видел, кое-кто может решить, что я иду против общего мнения. А общее мнение такое: Хогарт кретин, обосравший старания всей школы. — Даже так?— А как еще? — заорал Алекс. — На него все надеялись! Он сам лично собрал эту чертову команду после ухода Кленси, он ее тренировал, он был в ответе за все это! Ему поверили, его уважали! А теперь что? Теперь мы полные отсосы в глазах целого округа! Чем выше забрались, тем больнее оттуда падать, да еще и вниз жопой… Лучше бы эту чертову команду расформировали до того, как он приперся сюда из Нью-Йорка. — Подожди, — остановил его Томми, отодвигая блюдце. — Он виноват, по-твоему? — А кто еще?— Сейчас он где?— В больнице. И не вздумай туда тащиться, Томми, если тебе дороги остатки твоей репутации. Если ты туда явишься, ты плюнешь в морду каждому, кого он подвел, а подвел он многих. И тогда они все развернутся и плюнут в морду тебе. Утонешь. — Утрусь, — ответил Томми. Мистер Митфорд поднял спокойные вопрошающие глаза. — Отпустишь меня? — спросил Томми. — Проведаю друга в больнице. Мистер Митфорд молча выложил на стол круглые часы, которые из особого чувства стиля таскал на серебряной цепочке, и пальцем постучал по циферблату. — До трех, — понял Томми. — Хорошо. Вернусь до трех. Спасибо. Он схватил еще один кусок ветчины с блюдца, засунул его в рот, и выбежал на улицу, забыв про куртку.

Больница «Сан-Себастьян» славилась своим тесным сотрудничеством с католической церковью и неудобным расположением. Ее загнали практически под самую плотину, в самый конец города. За больницей начиналось сплетение бурелома, поваленных деревьев и рухнувших заборов, оплетенных колючей проволокой. Словно в противовес заднему фону с фасада больница обзавелась всем, что позволило бы ей считаться приличным серьезным заведением: удобной, но всегда полностью забитой парковкой, широкими дорожками, вазонами с растрепанными оранжевыми цветами. Был даже какой-то фонтан, но в это время года он не работал. Справа от крыльца, на маленьком дворике с лавочками и урнами, Томми увидел сидящего неподвижно Берта Морана, и соскочил со ступеней — поинтересоваться. Моран курил в открытую, не смущаясь своим возрастом и присутствием на больничной территории. Гнать его было некому — дворик был пуст. В руках Моран держал свернутые напополам листок плотной бумаги, и то и дело посыпал его пеплом. — Привет, — сказал Томми.— Здорово, жопотрах, — мрачно отозвался Моран, но немного подвинулся, словно приглашая Томми сесть. Томми остался на ногах, в его планы не входило наведение мостов с людьми, имеющими привычку топить ближних своих в мусорных баках. — Что тут делаешь?— Ходил за этим. — Берт помахал листом бумаги. — Хогарт передал мне полномочия. Минди затребовала бумажку для предоставления директору. Говорит, без бумажки Хогарт может пролезть обратно, а нам его не надо. — Что — совсем не надо? — деланно удивился Томми. Моран в ответ что-то пробормотал и дернул щекой. — Игрок он неплохой, — наконец с неохотой ответил Берт. — Но у всех есть свой предел. — Значит, бумажку взял, — сказал Томми. — Подпись Кит поставил. Все как полагается, да? А почему тогда такой грустный?Берт Моран поднял на него глаза и снова отвел взгляд. Он сначала затушил окурок о подошву ботинка, и только после этого произнес:— Ему врачи сказали, что играть он минимум год не будет. Так что не нужна никакая бумажка. Зря я ходил. — Ясно, — сказал Томми. — Зря сходил — беда какая. Вдруг теперь одна белобрысая шлюха заподозрит неладное. Например, решит, что принес Хогарту плюшевого мишку и букет колокольчиков? — Митфорд! — заревел Моран, поднимаясь. — Вали отсюда, пока кости целы!— Есть, сэр, — почтительно отозвался Томми. — Будет сделано, сэр. Никто не узнает о плюшевом мишке, сэр…Томми вовремя сорвался с места, взбежал по ступенькам и скрылся за стеклянной дверью. Моран не стал ломиться за ним в больницу, потоптался на пороге, развернулся и ушел, по дороге сминая в кулаке аккуратный белый лист.

Медсестра на посту указала Томми направление и отправила блуждать по прохладным коридорам, наполненным запахами увядших цветов, хирургической резины и синего света. Блестящие никелевые поручни чередовались с искусственными пальмами, линолеум сиял. Томми обходил врачей в светло-синей и зеленой форме, пропускал мимо старушек с овечьими кудряшками на голове, и искал нужный ему поворот, ведущий в секцию «D». У неведомо куда ведущей лестницы он остановился и огляделся. — Где тут что? — весело и без малейшего стеснения спросил он у парня в черном, задумчиво изучающего табличку на двери палаты, окна в которую были плотно закрыты жалюзи. Стеснение и прочие глупости остались позади, у Карлы дома, запутавшиеся в красных простынях миссис Нобл. — Здесь — все, — емко ответил парень. Томми присмотрелся — парню этому было лет двадцать пять-двадцать три… словом, ужасно много. — Это я вижу, — согласился он и тоже посмотрел на табличку, а потом на синие цифры, которые нарисовал на своей руке шариковой ручкой после выдачи инструкций медсестры. — Надо же, здесь. Повезло.— Если ты туда, — сказал парень, — то не иди сейчас. Там семейная драма. Все рыдают и грызут друг другу глотки. — Надолго?— Только что зашли. Томми опустился на низенькую кушетку, искусно подделанную под подобие кожаного диванчика. — Вот черт… Парень в черном кинул на него короткий взгляд и вдруг предложил:— Выйдем? Покажешь, где тут есть приличный кофе. Больничной бурды выпил три стакана, ни хрена не помогает. И жрать хочется. — А ты кто вообще? — Водила, — грустно усмехнулся парень. — Привез сюда одну симпатичную клиентку. Восемь часов в пути, и перед этим тоже не спал. Томми вынул мобильник и посмотрел на часы. Половина первого. Отсюда можно быстро добраться до кофейни с венскими вафлями, а потом так же быстро вернуться назад. Встречаться с семейством Кита у Томми не было никакого желания. Все силы были израсходованы на приятную беседу с Мораном. Если Моран сказал правду, и Кит больше никогда не сможет играть в футбол, посещение больницы не обойдется обычным: «Как ты себя чувствуешь?» и «Да забей ты на них всех!»Все будет намного сложнее. Кофе и пара вафель. Полчаса на то, чтобы привести мысли в порядок, и действительно суметь помочь Киту, а не явиться с набором шаблонных визгов и сожалений. — Кофе так кофе, — сказал он и протянул руку для знакомства. — Томас Митфорд. — Джастин. — А кого ты сюда привез? — спросил Томми, вдруг вспомнив милую бледную девочку в шарфе, которую когда-то встретил с Китом в пиццерии. — Сару Хогарт. — Его сестру?— Его сестру. Пойдем, пока мне не влепили штраф за парковку, я бросил машину за углом…

Томми внимательно присматривался к Джастину. Утомленный парень в черном, небрежно ведущий машину слегка дрожащими руками, не был похож ни на кого из тех, кого Томми приходилось видеть раньше. Вряд ли удалось бы точно уловить разницу между Джастином и жителями родного городка Томми, но она была. Томми реагировал на него, как канадец реагирует на калифорнийское лето. Неуловимое давление чужого климата. Руки у Джастина дрожали от кофе, но он все равно заказал большую кружку крепчайшего черного пойла, а к нему — душистую вафлю с тонкой карамельной прослойкой. У Томми не было денег, поэтому он просто сидел напротив и сворачивал салфетки в ровные треугольники и конвертики. Ему представлялось его собственное будущее: такое же свободное, спокойное, накачанное кофе, роком, ночными дорогами, в сигаретной дымке. Свобода, понял Томми. Вот та деталь, которая отличает климат Джастина от климата того же Морана, который, кстати, сидит тут же, за соседним столиком, и жует ореховый рулет. Томми бросил на Морана короткий взгляд. Моран ответил ему насмешливым подмигиванием и пошевелил в воздухе короткими толстыми пальцами. Жест, обещающий много неприятностей. Жест фокусника, ведущего марионетку по краю обрыва. Томми опустил глаза и снова занялся салфетками. — Мне сказали, что Кит временно не сможет играть. — Да, — кивнул Джастин, отодвигая сахарницу. — Ему нужна операция. Перелом пришелся на большеберцовую кость, — Джастин наклонился, ребром ладони легонько постучал по ноге Томми, показывая, где находится кость. — Это распространенная травма в футболе, где вечно друг на друга падают. Поставят ему титановую пластину для стабилизации перелома, чтобы дать на ногу раннюю нагрузку. Накостный остеосинтез. Ты из той же команды? — Если бы, — криво усмехнулся Томми. — Просто друг. — «Просто» друзей не бывает, — сказал Джастин, — или ты нормальный друг, или мимо проходил. Определяйся давай, потому что скоро он начнет тебя бесить. — Почему? — Ты никогда раньше с такими больными рядом не отирался?— Пока везло. Джастин снова раскрыл меню, прочитал пару строчек и закрыл его. Перед глазами Томми мелькнули разноцветными пятнами: глянцевые фруктовые салаты, фисташковое мороженое с мятой…— Люди в больничных койках невыносимы, — сказал Джастин, — когда ты к ним приходишь на час, они требуют, чтобы ты остался на два. Когда ты приходишь на два часа, они требуют, чтобы ты исчез немедленно. Когда ты говоришь о том, какая классная сегодня погода, они обижаются за то, что ты эгоистично смеешь пользоваться благами мира, пока некоторые несчастные вынуждены валяться взаперти. Когда ты приносишь подарки, они швыряют их в стену, потому что ты унижаешь их достоинство. Когда ты приходишь без подарка, они обвиняют тебя в жестокости. Когда ты весел, они злятся, когда ты грустный, они решают, что ты грустишь от скуки, и принимаются рыдать. Когда ты выходишь из себя и посылаешь их ко всем чертями, они выздоравливают и всем рассказывают, какой ты хреновый друг, что бросил их в самый ответственный момент. Так что либо сваливай сейчас, либо готовься все это терпеть. — Все больные так себя ведут?— Многие. Крутые парни — обязательно. Моран снова сделал заказ. Ему принесли тарелку с огромным шоколадным кексом, и он принялся запихивать его в рот. Безо всякого аппетита, неотрывно следя за Джастином и Томми. Джастин, словно ощутив на своей спине чужой настойчивый взгляд, поежился, потом расправил плечи и потянулся. — После всего этого я буду спать неделю, — сообщил он. — Ровно неделю, не шевелясь. Неподвижный, как сфинкс.«Меня так воспитали. С самого детства».«Что у тебя творится, Кит?»«Все в порядке»— Мне надо идти, — сказал Томми. — У меня не так уж много времени. Джастин молча кивнул и подал ему руку. Томми пожал ее, вышел, зацепив по пути пару легких стульев, и снова направился в больницу. По пути ему встретилась та самая милая девушка, которую он запомнил болезненной, в длинном теплом шарфе. Девушка из первого весеннего автобуса, девушка из пиццерии. Она спешила, придерживая рукой большую спортивную сумку, каблуки звенели об асфальт. Томми узнал ее на одну лишь секунду и сразу забыл. Он занимался решением задачи на скорость и движение. Из пункта А в пункт В вылетел маленький попугайчик и понесся вперед со всей ему доступной скоростью. Из пункта А в пункт В через семь минут после попугайчика выдвинулся медведь и закосолапил вслед. Через сколько минут и где именно произойдет столкновение, и полетят перышки? У магазина с игрушками? За углом дома номер девятнадцать? Томми изо всех сил надеялся, что возле полицейского участка, но Моран нагнал его раньше. — Не беги так, — почти добродушно сказал он. — На пару слов. — Я спешу, Берт. Томми старался, чтобы его голос звучал дружелюбно, но достойно. — Пара слов, всего пара слов, — ухмыльнулся Моран, хватая его за плечо. — Я тут из-за тебя кое-кому пятьдесят баксов задолжал. Обеспечь. Завтра утром жду. Иначе я с тебя живого кожу сниму. — Где я возьму пятьдесят баксов? — остановился Томми. — Я не могу. Совсем не могу, Берт. Мне сейчас даже доллар не доверят. Нет. У меня нет денег. — Попроси у своего парня, — подмигнул Моран, кивая в сторону кофейни. — На кружевное бельишко… — Ты рехнулся? Это… этот парень…Моран терпеливо выждал пару секунд. — Кто этот парень? — поинтересовался он. — Никак не придумаешь? Митфорд, гони деньги, ты мне должен. Мне плевать, где ты их возьмешь, они должны быть завтра. Все, птичка, лети дальше, не скреби крылышками по асфальту, держи клювик выше. Томми сбросил его руку со своего плеча и зашагал дальше. Чувство у него было такое, словно и в самом деле оборвались крылья, и влепился носом во что-то твердое и ледяное, с хрустом, кровавыми брызгами и острой, злой болью.

ficbook.net

Полёт попугайчика — ориджинал

Глава 9. В небольшой нью-йоркской квартире жили четверо — Сара Хогарт, пышная блондинка Джиллиан, ее брат Джастин и дымчатый кот Патрик, представитель того кошачьего племени, которое совершенно не против, чтобы из них вязали пушистые узлы и опрокидывали кверху брюхом. Ранним утром пятницы солнце, заливающее комнату с разбросанными с ночи яркими синтетическими матрасиками, разбудило Джиллиан, а Джиллиан разбудила Сару и Патрика, тут же ринувшегося к миске. Джастина разбудить было сложнее. Он привык к ночной жизни, и на солнечный свет реагировал как ленивый вампир — матерясь, забирался с головой под одеяла и швырялся в окна подушками. На Джастина не обращали внимания. На него можно было наступать, петь ему на ухо, греметь посудой и шуметь феном, — он только морщился, но не поднимался. Пока Джиллиан возилась в душевой, Сара накормила Патрика и заглянула в блокнотик. Она плохо помнила распорядок своих ежедневных дел, и потому вечно все записывала. На это утро у нее значились три важных дела: собеседование, собеседование и собеседование, все в разных концах города. Последняя работа обошлась Саре в сто двадцать долларов за обучение и в комок нервных клеток, потраченных в присутствии менеджера, ласково заявившего, что, к сожалению, Сара им не подходит. Оставались всего восемьдесят долларов наличными и мелочь на кредитке. Хотя бы одно из запланированных собеседований должно было принести Саре счастье, деньги и долгожданное спокойствие. У Джиллиан дела обстояли получше, и потому она и бродила по комнате, пританцовывая, красила ресницы, мелодично напевая, и в итоге уселась за педикюр, распаковав купленный накануне дорогой педикюрный набор. — Ты не видела мой лифчик? Сара мотнула головой. — Плохо, — расстроилась Джиллиан, поводя колыхающейся под тонкой тканью маечки грудью. — Куда он запропастился… Черный с зеленым… с вышивкой. Не видела? — Видела розовый. Он под Джастином. — Из розового вылезли все косточки, он теперь годится только на свинью. Джастин, не открывая глаз, пошарил у себя под матрасом и молча швырнул лифчик в сестру. — Спасибо, — сказала Джиллиан, воткнула между пальцев ядовито-зеленый разделитель и взялась за щипчики. Сару передернуло. Ноги и пальцы ног были для нее странно отвратительной частью тела. Тупые шевелящиеся отросточки, которые она всегда прятала в закрытых туфельках и кроссовках, не позволяя себе носить босоножки. Возня с педикюром раздражала ее так же сильно, как если бы Джиллиан взялась за прилюдное наведение интимной стрижки. Щелк-щелк, щипчики-кусачки отламывают толстые ногти, и обрезки отскакивают на велюровый диванчик, а Джиллиан сгребает их ладонью и бросает в тазик, заполненный мыльной водой. Чтобы отвлечься и заглушить звук, Сара отвернулась и взялась за фисташки, с прошлого вечера оставшиеся на блюдце. Остатки фисташек — пытка для зубов, их не разгрызть, скользкие, так и норовят проскочить в глотку. Хр-трр-трак! — Через неделю мы платим за квартиру, — нарушила молчание Джиллиан. — Все помнят? Джастин не ответил. Ему было все равно. — Да, — сказала Сара. — Я обязательно… Что — обязательно, она не знала. Устроюсь на работу и сразу же получу деньги? Спас ее телефонный звонок. Сара схватила трубку и заходила вдоль длинной стойки, заваленной ореховой скорлупой. — Привет, — сказал Кит. — Ты одна? — Нет. Но это неважно. Привет. Что-то случилось? Кит долго молчал, а Сара терпеливо ждала, зная, как тяжело даются брату первые шаги навстречу кому бы то ни было. — Можешь приехать? — наконец спросил Кит. Голос его звучал спокойно и обыденно. — Приехать? Сейчас? Нет… я была у тебя совсем недавно. Что случилось? Закончились таблетки? Сара кинула взгляд на Джиллиан, но та, прищурившись, рассматривала на свет пузырек с ярким лаком, и на разговор не обращала никакого внимания. Зато зашевелился Джастин, приподнялся на локтях и уставился на Сару внимательно и хмуро. — Таблетки еще есть. Дело не в них. В субботу важный матч, и мне не хочется играть. Я подумал, если ты приедешь, то… Сара рассмеялась. — Кит, не глупи, — ласково сказала она. — Ты же жить не можешь без футбола, как это — не хочется играть? С каких это пор ты вообще начал волноваться из-за игр? — Я не волнуюсь, — ответил Кит, и Сара уловила резковатые нотки в его голосе. Еще немного, и брат бросит трубку. Нельзя пытаться уличить его в страхе. — Но хотел бы, чтобы ты приехала. — Я пока не могу, — сказала Сара. — Пойми, Кит… мне нужно заплатить за квартиру, мне не на кого оставить Патрика… это кот. Он останется один, мои соседи на выходные разъезжаются. — Я могу подбросить тебе денег. — Но кот… Кит, если ничего не случилось, то я не могу. Мы же договаривались — в самых крайних случаях. Будут другие игры, я устроюсь на работу и обязательно приеду за тебя поболеть, но не в этот раз, ладно? Если ничего не случилось… — Нет, — устало ответил Кит. — Ничего не случилось. Позвоню, когда будет что-то важное. — Спасибо. — Давай. И Кит прервал звонок. Джиллиан сосредоточенно красила ногти синим блестящим лаком. Она молчала, но надула губы, словно осуждала что-то, ей одной понятное. Джастин протянул руку, взял из смятой пачки сигарету и закурил. — Хоть бы зубы почистил, — вполголоса сказала Джиллиан. — У него опять началась эта херня? — спросил Джастин. — Снова добывать колес? Сара покачала головой и положила телефон. — Про голоса он ничего не говорил. Он принимает их как данность, поэтому никогда не скажет. Меня это тревожит, потому что они… тянут его в ад. — Некоторым там самое место, — буркнула Джиллиан и быстро добавила: — Я о твоем папаше. Ты не думала о том, чтобы перевезти Кита к нам? Было бы легче оплачивать жилье, да и вообще… ты говорила, он хорошенький мальчик? — Несовершеннолетний, — напомнила Сара. — И к тому же… — К тому же, — сказал Джастин, затягиваясь, — этот парнишка псих. Бомба замедленного действия. Неизвестно, когда и как она рванет. Не советую. Что вы на меня смотрите? Я осилил два курса колледжа, между прочим, как раз по этой тематике… — Ничего ты не осилил, — сказала Джиллиан, заворачивая колпачок на флакончике с лаком. — Ты проспал два курса. Все-таки кое-что я и сквозь сон расслышал, — возразил Джастин и затушил сигарету. — Я готов обеспечивать его таблетками, но жить с ним в одной квартире не согласен. Он ведь стрелял в тебя, Сара? — Не всерьез. — Ну конечно. Когда-нибудь голоса скажут ему прикончить старушку в церкви или расчленить ребенка в оставленной у супермаркета коляске. И в этот момент от него нужно будет держаться подальше. — Джастин, — сказала Джиллиан. — Хватит. Ты в своей бесплатной клинике целыми днями выносишь обоссанные простыни и вытираешь блевотину, а рассуждаешь будто профессор психиатрии. Не твое это дело — ставить диагнозы. Сара, детка, не расстраивайся, он несет чушь. Сара пожала плечами. Она могла поверить во многое — в конец света или в то, что люди появились на планете из рухнувшего в первобытные джунгли инопланетного корабля, но не верила в то, что Кит способен на убийство старушек. Инцидент с выстрелом — случайным выстрелом, — в памяти остался тусклым, размытым и казался увиденной мельком сценой из плохого фильма. Из фильма с сюжетом, где парень в панике швыряет шмотки по всей комнате, потому что должен итальянцу-мафиози пару пачек зеленых банкнот, а расплатиться не может. Билет на самолет лежит во внутреннем кармане куртки, в чемодане валяются смятые рубашки, а дверь медленно открывается, и парень стреляет, моментально жмет на курок, потому что итальянец уже выслал к нему своих громил. Пуля пробивает стену, а на пороге девушка — Молли или Салли, она пришла спасти своего возлюбленного.

Кит стрелял не в нее, не в Сару. Она просто не вовремя зашла в комнату. Правда, Кит не был похож на загнанного в угол должника. Несколько секунд (раз-два-три, этого времени хватило, чтобы Сара обмочила свои спортивные штанишки) он целился в нее. Или этого не было? Или все было не так?Она так старалась его успокоить, что не запомнила детали. Воспоминания четко запечатлелись в руках — на ощупь его рубашка была слегка шершавой, такой шершавой бывает ткань после многих неаккуратных стирок. Руками помнила, что обнимала брата, но дрожащие ослабевшие плечи сбрасывали ее, отрицали этот слабенький женский контроль, маленький мягкий капкан, который легко сломать одним движением. И мистера Хогарта на пороге Сара помнила смутно. Лицо миссис Хогарт, скорбное, как у вытащенной на сушу русалки, то и дело наплывало на смешную лысину мистера Хогарта. И миссис Хогарт победила, отодвинула мужа, пробралась в дверной проем, раскинула руки и спросила недоуменно:— Она к тебе пристает?

После Сара часто размышляла о том, что заставило мистера и миссис Хогарт выгнать ее. Она была им чужая, но не настолько, чтобы пренебрегать приличиями и отказывать от дома. Дело было не в этом. Дело было в том, что миссис и мистер Хогарт поняли, что скрытая от всех тайная жизнь их семьи перестала быть тайной. Кит нашел союзника, Кит попросил помощи. Своеобразно, но он это сделал. Он показал Саре, до чего он доведен. Подросток с заряженным пистолетом вызвал подмогу сигнальной ракетой выстрела. Разве в нормальных семьях такое бывает? Разве так бывает, Сара?Помоги мне. Помоги мне. Вот что это было, а не дурачество и неосторожность. Оливия Хогарт выгнала старшую дочь за то, что она приставала к своему младшему брату. Развратная полоумная девка. Господи, какой позор! Она не причинила тебе неприятностей, Кит? Ничего не было… особенного? Ты уверен?Кит ничего не ответил. Он стоял на лестнице и смотрел, как Сара набивает карманы плаща упаковками бумажных салфеток. Она не плакала, но собиралась зарыдать прямо на улице, а салфетки оказались под рукой, и она растерянно набирала их все больше и больше, словно не в силах остановиться, а миссис Хогарт терпеливо ждала, протягивая ей лиловый старый зонтик — снаружи хлестал ливень. А через месяц Хогарты переехали, навсегда оставив дом, где в стене засела пуля из пистолета TEC-9. Сигнальная ракета пропала во тьме, искры рассыпались и погасли.

** *Кит отложил телефон как раз в тот момент, когда Оливия деликатно приоткрыла дверь его комнаты и протиснулась внутрь, так же деликатно и будто частями — сначала выставила одну ножку, потом предплечье и плечо… Она уселась в низенькое кресло и сложила руки на коленях.— Собираешься в школу? Кит кивнул. На мать ему смотреть не хотелось, и он упорно смотрел только на дно сумки, куда укладывал какие-то листы, скрепки — все, что попадалось на глаза. — Я хотела поговорить. Папа тебе не скажет, но он очень доволен, что у тебя есть девушка. — Надо же. — Я говорила с ним вчера вечером и уверена, что все в порядке. Миссис Хайтауэр, конечно же, могла ошибиться. Она перепутала Минди с мальчиком, правда?Из Минди тот еще мальчик, с ее-то сиськами, подумал Кит. Миссис Хайтауэр должна была наглотаться кислоты, чтобы так накосячить. Но такое объяснение при всей его абсурдности — просто находка. — Тебе стоит извиниться перед папой, и все наладится, — подвела итог Оливия. Кит обернулся. Перед ним сидела женщина с увядающим красивым лицом и любопытными детскими глазами. Милая женщина — поздний цветочек. Нежная вежливая мясорубка. Пришлось наклониться, завернуть штанины и показать ей черные, распухшие колени с начинавшей таять желтизной, оплывающей по голеням, как ананасовое мороженое в жару. — За это? — коротко спросил Кит. Оливия печально посмотрела на его ноги и покачала головой. — Ты же понимаешь, что он был вынужден тебя наказать. Он не хотел причинять тебе боль. Ты проявил такое неуважение… — Мама! — выкрикнул Кит. — Сюда смотри! Посмотри на мои чертовы колени! Мне завтра играть! Выкладываться на полную!Оливия вытянула руки вперед. — Иди, я тебя обниму. Я все понимаю, деточка. Но я так воспитана — родителям нужно проявлять уважение, и мне уже поздно менять свои взгляды. Ты очень обидел папу. Просто извинись, скажи, что был неправ, попроси прощения, и такого никогда больше не повторится, я обещаю. «Эй, парень, как тебе эта сучка? Она тупа как пробка, правда?»— Ты просто тупая, — сказал Кит, еле сдерживаясь, чтобы не заорать во весь голос. — Тупая сука. В безмятежных глазах Оливии проявилась тень сомнения. Словно в ее хрустальном сияющем замке на полу обнаружилось грязное пятнышко и всем своим видом продемонстрировало близость угрожающей реальности. Киту даже показалось, что мать хотя бы на секунду покинет свой сказочный мир и наберется духу выглянуть за дверь выдуманных чертогов. Но Оливия просто смахнула пятнышко и снова погрузилась в безмятежность. — Ты должен вести себя хорошо, — царственно сказала она. Выполнила свое предназначение: дала ценный и благонравный совет бунтующему отпрыску, наследнику земель и лесов, замка и титула. — Иди к черту, — сказал Кит и выскочил за дверь, а там несколько секунд дышал глубоко и размеренно, чтобы успокоить дрожь во всем теле. По лестнице он спускался осторожно, держась за перила, и каждый шаг отдавался колючей болью где-то внутри колен, неприятно похрустывающих, словно в них открылись зубастые слюнявые пасти, грызущие окровавленные кусочки сахара. Мистера Хогарта дома не было, и Кит прямо в прихожей высыпал на ладонь остатки таблеток, разжевал каждую, и на улицу выбрался слегка оглушенный, онемевший, словно вышедший из длительного наркоза. Яркое солнце вспыхнуло на ресницах, обожгло роговицу. «Тачдаун, парень. Я серьезно, ты превзошел самого себя»— Веди себя хорошо… — пробормотал Кит, пытаясь найти в кармане ветровки ключи от машины. Ключей там не оказалось, рука беспомощно ощупывала складки, проваливаясь в какую-то бездонную дыру. «Позови меня, когда соберешься трахнуть белокурую красотку, Кит. Не подумай ничего плохого, но я давно не видел раздетой девки младше двадцати одного. Одним глазком, договорились?»«Твои голоса приведут тебя в ад».«Это всего лишь твои мысли. Твои же мысли»«Ад — это то место, где Томми будет жарить зефир и распевать песни бойскаутов. Номер семьдесят два! Номер семьдесят два! Кит Хогарт!»

Мистер Тейлор, гревшийся на пороге магазинчика с объявленной распродажей теплых пижам, на секунду остановил взгляд на высоком парне, бредущем по улице с сумкой через плечо. «Хромает, бедняга, — подумал он, любовно поправляя объявление о скидках, — дефект бедренных суставов?»На досуге мистер Тейлор любил почитывать медицинские энциклопедии. Кит его не заметил. Он все еще искал ключи, и процесс этот захватил его полностью. Рука ползала по безразмерному карману-пещере и время от времени пропадала совсем. Никто больше не заводил с Китом никаких разговоров, сердце билось чуть учащенно, но на душе стало спокойно и легко. Только где же эти чертовы ключи?И зачем они ему понадобились?Мало-помалу мысли приходили в порядок, мир вокруг стал четче и снова надвинулся на Кита, словно поджидал за углом, а теперь выпрыгнул из засады и преградил путь. Вместе с яркими красками весенней зелени, с запахами утренних пекарен и птичьим гомоном, Кит так же естественно, как принимал запахи, звуки и цвета, понял и принял мысль: Сара была права. Не в школу нужно идти, а в полицию. Там должен найтись человек, для которого изуродованные ноги Кита не повод погрозить пальчиком и приказать вести себя хорошо. Там должен найтись кто-то, кто спасет и Кита, и его мечту — мечту занять свое место в одной из команд Высшей Лиги. Не было ничего, к чему бы Кит стремился так же сильно, и чему в угоду не скармливал бы другие возможности своей жизни. Ни друзей, ни девушки, ни хороших оценок. Все сосредоточено на футболе, и только футбол может стать пропуском в хороший колледж. На результаты тестов и творческую деятельность надеяться нечего. Творческая деятельность находится в зачаточном состоянии — Кит так и не выучил слова дурацкой пьесы, а тесты — дело наживное, но бросить спорт, чтобы засесть за учебники, значит, предать все, на что надеялся. Себя предать. Как предал его отец и мамочка-принцесса. Они вместе придумали, как держать Кита в узде, нашли его больное место, и будут продолжать до тех пор, пока Кит не сломается окончательно. Что это, черт возьми, значит? Кит пытался понять своих родителей, но попытки тонули в непробиваемой массе нелепиц, а Кит привык размышлять логично, и с нелепицами справляться не умел. Он выстроил простую схемку: родители любят его (это бесспорно), они вместе вели его к реализации в спорте. Иногда наказывали, иногда мистер Хогарт перегибал палку, но все это было сделано ради Кита и его футбола. Теперь случилось что-то такое, из-за чего они оба ставят под угрозу то, за что раньше вместе боролись. Мистер Хогарт не ударил Кита ни по голове, ни по рукам. Он держал Кита под прицелом и долго растаптывал ему колени, специально нацепив военные ботинки, в которых таскался по лесам в поисках кролика или лисицы. Он делает это каждый вечер. Приходит, вздыхает, сообщает, что ему совершенно не хочется причинять Киту боль, но…Зачем? Может, это последнее и окончательное испытание? Было похоже на правду и в стиле мистера Хогарта. Если сможешь преодолеть это, сынок, значит, ты стал настоящим мужчиной, таким, каким я и хотел тебя видеть. Это значит, что теперь мы с мамой будем уважать тебя. Все закончилось, курс пройден. Прими мои поздравления.

В своих размышлениях Кит все дальше и дальше уходил от идеи завернуть в полицейский участок, но участок ему уже был не нужен. Он понял — стоит только достойно отыграть матч на этих распухших, непослушных ногах, как все закончится. Так и было задумано. Потом можно будет обняться с отцом и поблагодарить его за все, что он для сына сделал. Сказать ему — спасибо, теперь я выдержу все, что угодно, ничто меня не сломит… Сказать — я люблю тебя, папа. Один раз в жизни можно сказать и такое. Перед матерью нужно извиниться сегодня же, за «тупую суку»… ей наверняка больно и обидно, а ведь она пыталась помочь, почти напрямую указывая на то, что все делается на благо и только на благо… нужно только немного потерпеть. Держись веселее, Кит. Ты сгустил краски. У тебя все есть: талант, как минимум один друг, и лучшая девушка школы. А еще сестра, футбол, будущее, и мать с отцом. С таким анамнезом в полицию идти попросту глупо. Наверняка скажут — парень, ты сошел с ума, ты видел по-настоящему несчастных подростков? Нет? Иди домой и молись, чтобы тебе не стать одним из них.

Проходя через мост, Кит наткнулся на Томми Митфорда, пожал ему руку и улыбнулся, а через две минуты забыл о встрече, и даже не обратил внимания на то, что Томми направляется в противоположную от школы сторону. Томми тоже не обернулся и не остановился, чтобы перекинуться парой слов. Он был слегка оглушен ночными прогулками и нес на почту важный конверт — все то, что он, Карла и Алекс смогли выжать из банальной темы «Мой город». В школу Томми не собирался. У него был план — отправить конверт, позавтракать в какой-нибудь закусочной и завалиться спать на берегу реки, спрятавшись под плакучими ивами, где раньше стоял индейский вигвам, сплетенный Карлой-скво из гибких длинных веток. Паралитику незачем покупать горный велосипед. Диабетику не нужен торт со взбитыми сливками, слепому не нужен билет на премьеру мирового шедевра, собакам не нужно играть в бейсбол… Томми Митфорду нечего делать в школе, по крайней мере, сегодня. Томми не выспался и вымотался. На почте он сдал конверт мистеру Пибоди, заплатил и задержался только на минутку, чтобы спросить, как же звали неуловимую миссис Пибоди…— Кристина, — буркнул мистер Пибоди. — Ее звали Кристина, и если ты хочешь прожить эту жизнь счастливо, начинай прямо сейчас молиться о том, чтобы тебе попалась такая же жена и чтобы она не бросила тебя, как бросила меня. Томми спустился вниз на пару кварталов и нашел закусочную, где утром подавали блинчики с начинкой десяти видов. Томми выбрал вишню, съел два блинчика, запил сильно разбавленным кофе, и попросил блинчик с медом. После завтрака в кармане все еще остались деньги. Ощущать их в кармане было морозно-страшно, и Томми поторопился потратить — купил розовую орхидею в прозрачной коробке, перевязанной серебристой лентой. На улицах становилось все больше людей, и к реке Томми пробирался переулками, то и дело оглядываясь и выискивая знакомые лица, видеть которые очень не хотелось. На берегу под ивами все осталось по-прежнему, но вздыхать об ушедшем детстве и разрушенной дружбе Томми не хотел. Только хмыкнул, вспомнив, как Карла сидела в шалаше и делала вид, что режет на полоски мясную тушку, роль которой исполняла скомканная листва. Изрезанные листья она «коптила», насаживая их на сучки и веточки, а после угощала ими и Томми, и Алекса, который был пленным, поэтому есть отказывался. Иногда детям остро не хватает поддержки от их повзрослевших двойников, подумал Томми. Было бы здорово залезть в машину времени, метнуться назад, заглянуть в шалашик и сказать себе-Томми:— Привет, привет. Сегодня утром ты разбил мамину любимую чашку? Не удивляйся, я все знаю, потому что я — это ты. Так вот, Томми, плюнь ты на эту чашку, все самое плохое еще впереди. А пока наслаждайся тем, что Карла пичкает тебя толченой листвой, потому что в будущем она предложит тебе угощение совсем другого рода, и тебе будет далеко не так весело. Сейчас ты очень хороший и добрый мальчик, Томми, знай об этом. Тебе никто такого не скажет, кроме меня. Мама считает, что ты слишком плаксив, и совершенно не понимаешь, что к чему. Папа тебя мало замечает, просто убрал от тебя подальше инструменты и не взял с собой на бои грузовиков — бои грузовиков происходят раз в столетие, и это было обидно, правда? Так вот, они тебе этого не скажут, потому что почему-то считают нужным говорить только то, что тебя по-настоящему ранит, а не то, в чем ты нуждаешься. Но я здесь как раз затем, чтобы сказать — ты молодец, Томми. Ты хороший мальчишка, и пусть ты болеешь чаще, чем болеют лабораторные крысы, это тебя не портит. Со временем ты начнешь верить родителям и понимать, что с тобой что-то не так. А когда ты в это веришь, в это начинают верить все остальные. Все станет очень сложно, Томми. Тебя будут унижать и не принимать всерьез. Тебя будут бить и подставлять. Учителя быстро переведут тебя в зону невидимости, потому что они ничего не могут поделать. Но все это будет сильно позже, Томми, и я хочу, чтобы когда все это наступит, ты знал и помнил — ты хороший мальчик. Добрый и хороший. Запомнишь? Запомни это.

Томми свернулся на влажной и холодной еще траве, подложив под голову свернутую куртку, и очень быстро заснул, все еще представляя себе, как рассказывает тому, маленькому Томми из прошлого, как жить дальше и чего не следует бояться. Снился ему сон, далекий от этих размышлений. Приснилось, что он — кто-то другой, совсем другой парень по имени Томас, и сидит он в церкви, пустой и непривычно холодной. Твердая скамья давит на позвонки и ключицы, леденит шею. Напротив него — неразборчивая статная фигура, распростершая руки. И именно ей Томас, безо всякого сочувствия и сожаления, говорит, что дело передано на контроль тому, кто действительно разбирается в людях и их мелких страстишках. И фигура растворяется, а Томас вынимает из-под скамьи карабин и идет по улице, насвистывая, а рядом, припадая на обе ноги, хромает сам дьявол, совершенно не страшный, доверчивый и уставший. Дьявол держится за руку Томаса своей горячей лапой и просит немного подождать…— Я подожду, — говорит Томас, — отдышись. Вскидывает карабин и стреляет в первого же показавшегося на пути человека, а тот разлетается, как упавшая хэллоуинская тыква. В жидком крошеве скользят ботинки, рядом — скальп гурона, и его Томас поднимает за мокрую кисточку волос. — Теперь ты все понял? — спрашивает он у скальпа, а тот болтается, словно флажок на сильном ветру.

Проснулся Томми с небывалым ощущением силы и веры в себя, и только порыв ледяного ветра, вид вечереющего неба и двадцать пропущенных звонков на телефоне, оставленном на виброзвонке, напомнили ему о том, кем он является и что натворил. Звонки от матери и Карлы, от Кита — ни одного.Томас из сна слетел со скорчившегося на траве Томми, как облетает сухая листва с осенних деревьев. Он вызрел в зыбком сновидении. Подарил несколько секунд уверенности в себе, и тут же рассыпался прахом. Мать наверняка уже обнаружила пропажу денег и узнала, что Томми не было в школе. Наверное, ищет его в реанимации, заблеванного и с карманами, набитыми наркотой. Томми отряхнул от травинок и сора коробочку с орхидеей — цветок остался таким же свежим, как и был утром, будто был неживым, а сделанным из тонкого пластика. Запихивая коробку с орхидеей в школьный рюкзачок, Томми держал мобильник у уха, прижав его к плечу наклоненной головой. — Карла? Все в силе? Я зайду через полчаса или минут сорок. — Хорошо, — покорно ответила Карла. — Ты пропустил школу. Заболел?— Выздоровел.

И снова Томми в пути — по привычным до тошноты улицам, по вечерним улицам, гротескно сужающимся в темном тумане. Дышалось легко, но руки заледенели. С каждым шагом пропадала уверенность в нормальности поступка: сначала стал казаться лишним только цветок, а потом вообще вся эта затея. На пороге дома Карлы оказался не Томми-готовый-на-все, а Томми-черт-мы-делаем-большую-ошибку. Он собирался сказать это вслух. Сказать, что все это — ошибка. Но Карла, открывшая ему дверь, была ждущей Карлой, верящей ему Карлой, и Томми просто зашел в дом, и там сказал дежурный, но искренний комплимент:— Ты отлично выглядишь. Она выглядела так, как обычно выглядит девушка, несколько часов занятая суетливыми примерками, прической и макияжем. Густые темные волосы Карла подкрутила так, что получились двойные сильные волны — длинные пряди круглились свободно, более мелкие убраны невидимыми шпильками. На открытом гладком лбу виднелись следы золотистых теней. Видимо, красила веки и случайно коснулась лба запачканными пальцами. Длинные ресницы тщательно расчесаны, губы искусственно-влажные. На шее — длинная золотая цепочка и маленький кулон-капелька, устроившийся между грудей, свободных от лифчика под шелковой просторной туникой. Туника Карле была великовата. Слишком длинные бретели, слишком низкие кружева, и складки на бедрах. Эта вещь явно принадлежала взрослой женщине, как и любая другая парадно-выходная соблазнительная дорогая вещица, которую шестнадцатилетняя девушка примеряет в ожидании интимного свидания. Томми коротко обнял Карлу и ощутил горьковатый запах духов миссис Нобл. Карла замерла, и ее бездействие успокоило Томми. Он провел пальцем по ее лбу, стирая золотистый отпечаток тени. Все так просто — показалось, что осталось всего-ничего: просто уложить Карлу на пушистый коврик, задрать ее шелковый подол и расстегнуть собственные джинсы. Раз-два-три, три несложных хода, дальше все пойдет само собой. Томми слегка прижал Карлу, потянул ее вниз, но Карла решительно высвободилась.— Я все сделала так, чтобы тебе было легче справиться, — деловито сообщила она. — Я знаю, что ты боишься, Томми, и обязательно накосячишь, если я не буду тебя контролировать. Пойдем. И Томми пошел следом, слегка оглушенный. Инициатива выскользнула из его рук, и уверенность в себе пропала. Он превратился в маленького мальчика, которого важная мамаша таскает по весенней ярмарке и выбирает ему аттракционы и конкурсы: вот здесь ты можешь попытаться кинуть мячик в корзинку, Томми. А сюда не лезь, ты еще не дорос до таких экспериментов. Томми, карусель! Ты хочешь покататься на карусели? Выбирай лошадку — белую или гнедую?И с чувством жгучего стыда Томми выбирает лошадку, карабкается на нее и скользит по кругу, зная, как смешно выглядит со стороны — мальчик-переросток на детской карусели. Мать стоит внизу и машет ему рукой каждый раз, когда он проезжает мимо…Все это пронеслось в голове Томми за пару секунд. — Сначала ты пойдешь в душ, — сказала Карла. — Я приготовила там полотенца. Синие — твои. Не смотри так на меня, Томми, все будет в порядке. Только тебе придется выпить. Томми поставил рюкзак, в нерешительности дернул молнию, но передумал. Жалкая розовая хризантема, спрятанная в прозрачной коробке, — еще одно свидетельство его несостоятельности, глупый романтический изыск, Карлу бы только рассмешивший. Карла повернулась, потянулась к шкафчику и вытащила тяжелую литровую бутылку виски.— В душ. Не стой столбом. И Томми поплелся в душ. Разделся, аккуратно свернув одежду — так, как его учила мать, компактно, чтобы не забивать полки зря.Включил воду и забрался под холодноватые струи воды. Кран с горячей визжал и трясся, и почему-то напрочь отказывался крутиться, но Томми скоро оставил его в покое, потому что вода нагрелась и стала обжигающей. Пришлось отодвинуться в угол и оттуда ловить воду в ладони, а потом плескать ее на себя. Карла заботливо выставила бутылочку с гелем на видное место, гель оказался с запахом черники или какой-то другой ягоды, и был явно женским. Приторно-сладкий аромат наполнил душевую, стало трудно дышать.И что дальше, думал Томми, опустив голову, с которой срывались вниз прозрачные капли. Выйти со свернутыми джинсами в руке, залпом выпить то, что Карла там намешает… а дальше?Ему представился скользкий шелк, стекающий с темной, гладкой кожи, неопределенная влажность, упругая тяжесть груди и нежный язык, отрабатывающий сложные вращения вокруг его языка. Томми поморщился — Карла не представлялась ему Карлой, все это — какая-то расчлененка, навеянная дурно написанными эротическими рассказами или подписями к откровенным фотографиям в «Хастлере».Попробуй меня на вкус. И тому подобная чушь. И все-таки он возбудился. Быстро и глупо. Теперь осталось только издохнуть в этом душе, утонуть и захлебнуться, все, что угодно, чтобы не выходить отсюда с членом наперевес, словно мохнатый самец из пещеры с обглоданным мамонтом. — Томми! Карла постучала в дверь. Голос звучал требовательно. — Томми?— Здесь, — отозвался Томми, поднес руку ко рту и вцепился зубами в предплечье. Под нажимом хрустнуло, сразу же онемело в приступе тупой боли. Томми нажал сильнее, еще сильнее и успокоился только тогда, когда почувствовал слабый солоноватый привкус. — Я на кухне! — крикнула Карла, и за дверью стало тихо, пусто. Томми выключил воду, натянул на мокрое тело джинсы и футболку. Укус горел, словно фонарь на обесточенной улице — противоестественно и предательски. Дыши, Томми, дыши и представь себя кем-то другим. Ты — Томас. Томас. Помни об этом.

Карла смешала виски с соком и добавила пару кубиков льда. Сама она ничего не пила, но проследила за тем, чтобы Томми выпил все до капли. Отняла стакан и сразу же выбросила лед. — Лучше?— Я не болен, — устало сказал Томми. Теплый ком опустился вниз, в желудок и там развернулся, как разворачивается в кипятке чайный цветок. Легкое неприязненное щекотание и ничего больше. Никакой подмоги от алкоголя, никакой эйфорической смелости. Томми захотелось, чтобы свет погас, но Карла не гасила ламп, взяла его за руку и повела в спальную, где горькими духами пахло еще сильнее, а полочках темнели квадратики и прямоугольники фотографий. Спальная миссис Нобл, куда ни Томми, ни Алекс раньше никогда не заходили. Кровать двуспальная, почти такая же, как у родителей Томми, но вместо покрывала на ней красные простыни, красные подушки, много дешевого плохо выглаженного хлопкового барахла, тщательно расстеленного. Привет, Томми, я чужая кровать, я кровать, где спит миссис Нобл со своими любовниками, со своими месячными и выпадающими волосами. Здесь ты лишишься своей девственности и лишишь девственности свою подругу. Или не сможешь? Сможешь или нет?— Ты зачем оделся? — шепотом спросила Карла и положила руки на плечи Томми. Ей пришлось запрокинуть голову, и Томми удивился — оказывается, он выше Карлы ростом… Она притянула его, раскрыв губы, показав розовую их изнанку и кончик красноватого, влажного языка. Томми наклонился голову и поцеловал ее. «Хастлер», «Хастлер». Попробуй ее на вкус. Вкуса не было. Не было никакого вкуса, но ведь «Хастлер» наверняка говорил не об этом — не о поцелуях обожженным вискарем ртом. Наверное, придется спуститься ниже, раздвинуть ей ноги (отсоси, педик!) Придется сравнить ее рот с ее влагалищем, правда, Томми? Интересно, найдешь ли ты что-нибудь общее? Если да, напиши об этом в своем блоге в стиле кролика Пиппи. Только будь осторожен, такие вещи часто воспринимаются как зоофилия.— Томми?— Очень здорово, — сказал Томми, — ты классно целуешься. Хочешь, возьму тебя на руки и положу на кровать?— Валяй, — хихикнула Карла, и Томми подхватил ее под колени и спину, легко приподнял, сделал пару шагов и опустил на кровать. Карла улеглась, улыбаясь. Тщательно уложенные локоны растрепались, обрамляя ее лицо, как колючие кустарники обрамляют клумбы с нежными цветами. Томми поставил колено между ее ног, наклонился и поцеловал место, куда скатилась золотая капелька кулона. Запах горьких духов наконец-то смешался с запахом кожи Карлы, и перестало казаться, будто миссис Нобл присутствует тут же, и ее положено удовлетворить сразу следом за дочерью. — Надеюсь, ты не собираешься оставлять мне засосы? — встревожилась Карла. — Кусаться? Подожди, Томми, ты все делаешь не так… Томми поднял голову. — Не будь такой яйцерезкой, Карла, — огрызнулся он. — Меня тошнит от всего, что ты говоришь и делаешь. — Да ты ничего не делаешь! И ты даже не готов!И она легонько шлепнула рукой по ширинке Томми. Томми отпрянул, слез с нее и сел на край кровати. Теперь его по-настоящему мутило. Виски на голодный желудок — плохая идея. Карла тоже приподнялась и собиралась что-то сказать, но тут вмешался дверной звонок. Переливчатый звонок, плохо имитирующий нежную птичью трель. — Ой, — сказала Карла и соскочила с кровати. — Подожди здесь… мама не должна… но я посмотрю. И она выбежала из комнаты, оставив Томми одного. А он, пользуясь передышкой, стащил с себя футболку и завалился на спину. Жарко, душно… и хочется спать. Неважно, кто там решил заявиться, но он окончательно похоронил и без того трещащую по швам затею. Осталось только украсить надгробие увядшей хризантемой.

ficbook.net


Смотрите также