СМЕРТЬ ПО ПЯТАМ. Продолжение бронзовой птицы


О "культовой" дилогии "Кортик"-"Бронзовая птица", 1973-1974

В детстве я любил читать. К сожалению, хороших детских книжек было мало, в определенный момент я вырос из сказок, но к классической литературе оказался не готов не сразу; а читать современную советскую парашу «для подростков» типа крапивинской гомосякры или лукьяненковской олигофрении было западло... тут передо мной открылись Миры в виде детгизовской серии «Библиотека приключений». Там были и вестерны, и детективы, и фантастика, и исторические произведения — очень хорошо изданные, с качественным переводом и незабываемыми картинками. Случайно туда затесались и две повестушки, названия которых известны каждому российскому читателю: «Кортик» и «Бронзовая птица». Так получилось, что одновременно я отдыхал в пионерлагере, где нас добровольно-принудительно водили в кинотеатр на показ экранизаций оных произведений — и волей-неволей я был вынужден ознакомиться с такого рода творчеством. Как обычно, зайду издалека.

Книжка «Кортик» была написана еврейским советским писателем «Анатолием» Наумовичем Ароновым (более известным под фамилией матери - «Рыбаков») в 1947 году в интересных обстоятельствах. После войны Сталин некоторое время никак не мог определиться в какую сторону раскручивать маховик пропаганды. С одной стороны, очень хотелось продолжить гнать революционную туфту образца 30-х годов, бренчать на русофобском пандури, возвеличивать Великие Еврейский и Грузинский народы. Но проблема была в том, что такого рода пропаганда, несмотря на вбуханные в нее миллиарды себя не оправдала; кавказские вояки на поле боя показали себя даже хуже, чем среднеазиаты, а евреи в преддверии провозглашения независимости Израиля перестали считать СССР «землей обетованной». С другой стороны, войну все-таки выиграл именно русский солдат — и именно потому, что советская власть, скрепя сердце, пошла на уступки: восстановила дореволюционную униформу, попыталась создать полноценный офицерский корпус, ввела в героический пантеон русских военачальников, прекратила репрессии против Православной Церкви. Но русские для советской власти были народом чужим, опасным и очень неприятным. Вот дряхлеющий, теряющий остатки и без того скудного ума Сталин и метался из одной крайности в другую: от Ленинградского дела — к Еврейскому, и в отдельные периоды 1945-1953 в стране параллельно тиражировалась продукция как «интернационального», так и «ультранационального» толка.

Произведения Аронова, несомненно относятся к первой парадигме и выполняли задачу замаскировать надуманным авантюрным сюжетом насквозь пропагандистскую историю о классовой борьбе в детском коллективе. Конечно, никакой литературной ценностью ранние писания Аронова (из-за ареста не сумевшего окончить даже дефективный советский ВТУЗ) не обладают — в них действуют ходульные заидеологизированные персонажи, сюжет глуп и бессвязен, психологической точности ноль - но имеют определенное культурологическое значение. В частности, любопытно посмотреть, как изменились моральные нормы: казалось бы, главный положительный герой Миша — лживый, подлый и надменный типок, с видимым удовольствием садирующий своего русопятого слабоумного товарища Генку. Занимающийся дешевой демагогией в стиле «так, благотворительные билеты быстро купили! А деньги вернуть можете, конечно, если у вас нет совести». Организующий показательный квази-процесс над соучеником-дворянином, лично ему ничего плохого не сделавшим. Обожающий командовать своими сверстниками, при этом, никаким реальным авторитетом у них не обладающий: его лидирующая позиция базируется исключительно на умении манипулировать людьми, ловком использовании революционного лексикона, эксплуатации связей, подкрепленных пылким ближневосточным темпераментом. Я уже молчу о том, что герои без малейших угрызений совести совершают неблаговидные поступки, скажем, с помощью «социально близкого» малолетнего преступника подрезают ценную вещь у несимпатичного им паренька...

Повесть была экранизирована в 1954 году, получился неплохой для своего времени детский фильм, в котором пропагандистскую и назидательную составляющие почти полностью вырезали в пользу динамичности и цельности истории — ликвидировав, таким образом недостатки оригинального произведения. Однако двумя годами позже писатель публикует продолжение «Кортика» - «Бронзовую птицу», а еще через десяток лет в дело вмешивается государственный интерес.

Пышно отпраздновав 50-летие «Великой Октябрьской Социалистической Революции», партийное руководство с изумлением отметило, что народы СССР не испытывают никакого р-революционного энтузиазма, что советскую власть они готовы в лучшем случае терпеть, и уж точно никто не воспринимал всерьез лозунги «Великого Октября», поскольку большевики не выполнили ни одного из своих обещаний; вернее исполнили их с точностью до наоборот: крестьяне лишились даже собственной земли; рабочие стали еще беднее, чем до революции, но потеряли даже право на протест; а вместо вечного мира населению обеспечили вечную, изнуряющую подготовку к истребительной войне.

Наши цели ясны, задачи определены - за работу товарищи!

Неуклюжая попытка Агитпропа выправить ситуацию путем массового выпуска прославляющих ВОСР произведений только ухудшила дело: белогвардейская эстетика получила абсолютный перевес над красной, большевицкие «святые мученики» превратились в героев похабного фольклора (а-ля «Бьется в тесной печурке Лазо» или «-Ну и грязные же у тебя, Василь Иваныч ноги, куда грязнее моих! - Еще бы Петька, ведь я гораздо старше тебя!»), и стало ясно, что советская идеология окончательно обречена. Однако политический и экономический мозг СССР не был приспособлен к оперативному решению проблем, всё делалось в рамках пятилетних планов, с огромным опозданием и столь же огромной инерцией. Поэтому «спасать советскую духовность» начали слишком поздно — в 1971 году с началом девятой пятилетки — а махнули на это безнадежное дело рукой с ее окончанием, в 1975 году. В этом промежутке (плюс-минус пара лет) и была снята львиная доля знаковых «леворюционных» кинофильмов, как, скажем, «Корона Российской империи», «Как закалялась сталь», «Рожденная революцией», «Свой среди своих»... et cetera, имя им легион. В этом промежутке были сняты и фильмы по произведениям Аронова «Кортик» и «Бронзовая птица». Аронов был сценаристом, а режиссером назначили некоего очень сильно пьющего белорусского тракториста лет тридцати пяти — поэтому ясно, что верховным правителем съемочной площадки был именно писатель, решивший заново вложить душу в свое творчество, экранизировать любимые повести так, чтобы все ахнули и максимально прорисовать вложенные в текст смыслы. Что же получилось из этого замысла?

Вот так, по мысли коммунистов, выглядел русский офицер - конечно же, убийца, бандит и дезертир.

Итак, действие начинается в 1921 году, в каком-то украинском штетле, не затронутом Гражданской войной, где Мишу Полякова, ассимилированного еврейского подростка из Москвы прессуют местные некультурные мальчики-мотлы. Но у него есть друзья — пресловутый Генка и экс-морячок, комиссар Полевой, умудрившийся отлично сохранить матросское обмундирование как минимум с 1918 года (русский Черноморский флот был уничтожен большевиками именно тогда). Миша ворует у Полевого морской кортик, а далее ситуация принимает фантасмагорический оттенок: оказывается, флотский офицер Никитский сколотил банду из дезертиров и уголовников, а «братишка-матрос» Полевой возглавляет городскую Чеку и бережет покой мирных граждан штетла. Миша спасает Полевого, но кража выплывает наружу и выясняется, что кортик несет в себе некую тайну, и, чтобы ее разгадать необходимы ножны к нему — а они у сбежавшего Никитского. Миша с Генкой отбывают в Москву, но загадка кортика постепенно сводит их с ума, они спать и кушать не могут, пытаясь найти решение. В столице Большевизии к ним примыкает третий товарищ, интеллигент Славка и, плечом к плечу, изредка прибегая к помощи взрослых, им удается разъяснить кортик.

А так выглядит русская аристократка и бабушка русского морского офицера.

Зрелище это, конечно, то еще. Режиссер, по-видимому, самоустранился от работы над фильмом, поэтому неопытный Аронов пошел по пути наименьшего сопротивления и решил творческую задачу, дословно экранизировав повесть. Причем эта тщательность воспроизведения источника не выглядит оправданной и разумной. Некоторые сцены вообще не несут сюжетной нагрузки, как, например, беседа Миши с «дядей Сеней» - гнилым русским интеллигентом, смеющим недоброжелательно реагировать на изрыгаемую главным героем бредятину. Или, например, минутный безмолвный план всеобщих посиделок у костра во втором фильме, производящий гнетущее впечатление. Как, кстати и главные герои, по сюжету 12-13-летние уличные подростки... говорящие женскими голосами. Усугубляется все кривейшим монтажом, который в «Бронзовой птице» еще объясним — ведь режиссер склеил ласты от безудержного пьянства во время ее съемок, и, видимо, сырой киноматериал кое-как небрежно склеили, безграмотно озвучили и с огромной скоростью выкинули в прокат, потому что план горел. Но в более раннем «Кортике» такой отговорки у него не было и неряшливость соединения отдельных фрагментов фильма вызывает сильное раздражение. Однако факапы тут не только технические, но и сюжетные - например, сценарист путается в показаниях: сначала утверждая, что Филин был денщиком Никитского на корабле, потом сообщают, что он служил в еврейском штетле жандармом, а это взаимоисключающие параграфы, ведь служащий привилегированного Отдельного Корпуса Жандармов не имел права выступать в качестве слуги. Последним гвоздем в крышку гроба служат дурацкие песни на стихи старого клоуна Окуджавы, бессистемно рассованные по фильму (скажем, в первый час одна и та же песня полностью звучит 3-4 раза, а за последующее время — ни разу).

Зато пошлейшей политоты здесь только отбавляй. Можно много и с издевательским смаком копаться в этой идеологической помойке (не забыв надеть ОЗК), но я остановлюсь только на двух моментах. Так, и в книге, и в фильме активно муссируется тема «помощи голодающим Поволжья» (тем самым голодающим, у которых большевики до этого подчистую отобрали весь хлеб, включая семенной фонд, что и вызвало колоссальный неурожай следующего года), причем под этим лозунгом идет тотальная эксплуатация всех, кто не успел спрятаться. У населения с помощью манипуляций, прямого вранья и насилия отбираются деньги и ценности, идет разграбление церквей и музеев, привлекается безвозмездная заграничная помощь. При этом иностранные волонтеры всячески шельмуются в советской прессе — по одной простой причине: если отнятые у народа и церкви деньги большевики в основном просто украли и рассовали по карманам, то с международными организациями, требовавшими строгого отчета и контроля над расходованием средств такой фокус не проходил. Так что рептильная печать с восхитительной подлостью извратила ситуацию и представила иностранную администрацию помощи ворами и коррупционерами. При том, что американцы потратили на помощь голодающим Поволжья 130 миллионов тогдашних, еще золотых долларов, а большевики — в 10 раз меньше. По-моему, это очень мило.

А еще тут такой финал - с помощью кортика клад найден: и это действительно СОКРОВИЩЩЩЕ. Оказывается, еще в XIX веке некие морские инженеры («протоводолазы») составили каталог затонувших кораблей с точными координатами и подробной описью ценных грузов. Чекист заявляет: ну, теперь нашей судоподъемной службе таскать не перетаскать, а золото и алмазы пригодятся молодой республике. Если быть немного в теме, тут придется начать рыдать от хохота. Ведь советский ЭПРОН (организация, занимавшаяся подъемом плавсредств) все 20-е годы изо всех сил пытался поднять один-единственный кораблик («Черного принца», везшего жалованье английской армии и затонувшего в годы Крымской войны под Балаклавой), но даже задействовав новейшую заграничную технику и пригласив опытнейших японских водолазов (средства на ЭПРОН были отпущены немеряные), не добился ровным счетом ничего. Впрочем, само словосочетание «советские моряки» звучит несуразно, примерно как «парагвайская атомная промышленность» или «чеченская этика».

Наверное, пора перейти к сиквелу. В принципе, он слеплен из того же самого вещества, но чувствуется, что Аронов немножко обтесался и начал увереннее себя чувствовать в качестве неформального автора фильма. Так, он смелее отступает от текста собственной повести: в «Бронзовой птице» разночтений уже побольше. Главным образом в глаза бросается то, что в фильме герои еще пионеры, а в книге уже комсомольцы. Полагаю, это обусловлено исключительно производственными соображениями: картины снимались практически одновременно, актеры внешне нисколько не изменились и их переход в более взрослую организацию выглядел бы странно; а кроме того, возможно, квота Госкино на «комсомольские» фильмы была выбрана и пришлось оперировать в «пионерской» категории.

"Желтоволосый, сгорбленный, подкрался робко к странникам крестьянин-белорус"... тьфу ты, я хотел сказать, что это молодой русский аграрий образца 1923 года из Подмосковья. Поразительная точность деталей.

Фильм начинается с того, что благородные пионеры проводят летние каникулы за городом и планируют рейдерский захват пустующей графской усадьбы. Дело осложняется тем, что их положение в деревне довольно шаткое: крестьяне не хотят пионеров, опасаясь, что их дети тоже превратятся в индоктринированных зомби с пустыми глазами, ходящих строем под гипнотизирующий стук гамельнских барабанов. А тут еще в окрестном лесу происходит убийство и под раздачу несправедливо попадает взрослый брат одного из немногих симпатизирующих пионерам местных подростков. Поэтому Миша, Генка и Славка клянутся распутать это дело — и, параллельно, раскрывают тайну сокровищ аристократической усадьбы.

Еще одна русская дворянка... ну вы понели...

Тут, как и в «Кортике» попадаются «юмористические» эпизоды, только юмор этот дидактичный и не очень забавный. Так, самый «смешной» фрагмент фильма — встреча с иностранцами, которых пацаны приняли за империалистов и «обожрали», а потом со стыдом поняли, что те — делегаты Коминтерна и бывшие политзаключенные — румынская еврейка и, почему-то, кубинец. В повести Аронова нет упоминания о том на каком языке они говорили меж собой, но в фильме подсвечено, что они общаются по-английски (хотя естественнее был бы французский, учитывая общие романские корни персонажей, или немецкий — неформальный рабочий язык Коминтерна) — и в свете теории о том, что Англия тайно инспирировала на континенте террористическую деятельность ультралевых радикалов, этот штрих смотрится весьма уместно.

Бедолага Юра - дворянин и скаут, которому, судя по всему, вскоре придется обзавестись лишним отверстием в черепе.

Одним из самых противных моментов первого фильма было школьное судилище над пареньком из дворян, в сердцах обругавшим уборщицу. Вообще, любые попытки коллективной расправы сами по себе отвратительны, но тут еще они и поданы в лживом ключе. В 1922 году немногие оставшиеся в живых русские дворяне сидели тише воды ниже травы, боялись советской власти до ужаса и часто пытались строить из себя «больших коммунистов, чем сам Троцкий», так что в указанных обстоятельствах никакого публичного проявления сословной спеси и открытого членства в антисоветских организациях (Аронов считает таковой бойскаутов, однако именно скауты и составили основной костяк созданной в 22 году пионерской организации) не могло быть и в помине. В «Бронзовой птице» есть похожая сцена с «самохарактеристиками», когда герои, с иезуитскими улыбочками и показной доброжелательностью в порядке «товарищеской критики» выливают друг на друга вёдра вонючего дерьма, причем «обсуждаемый» должен молча стоять и обтекать, не имея права ни слова сказать в свою защиту — вернее, такое право есть только у местечкового фюрера Миши Полякова, небрежно «срезающего» ораторов, посмевших негативно о нем отозваться.

Миша. Актер закономерно стал уголовником-рецидивистом, вожаком банды убийц, застрелен в 35 лет.

Однако пора закруглять этот текст, и в качестве обобщающего вывода сказать вот что: мне кажется, что основной смысл увиденных картин заключался в попытке рельефно, хотя и несколько утрированно показать три основные силы революции в лице главных героев. Главными акторами революционного процесса 1917 года и последующих десятилетий стали потомки вчерашних неотесанных выходцев из иудейских местечек, просочившиеся через черту оседлости в русские культурные центры и малость свихнувшиеся на почве шовинизма от такого интеллектуального перепада. Это, конечно, Миша Поляков (Поляков, Литвинов, Немцов — классические еврейские «топонимические» фамилии), альтер эго писателя — любознательный еврейский подросток, оторвавшийся от родной цивилизации штетла, но к русскому материку так и не приставший, на полпути подхваченный революционной «контркультурой». Симптоматично, что Миша явственно ощущает комплекс неполноценности перед русскими интеллигентами, и неосознанно их за это ненавидит (дядя Сеня, Никитский, граф Карагаев), зато его мощным магнитом тянет к подонкам общества — уголовной матросне, карманникам, люмпен-пролетариям. И ясно почему — советские культуртрегеры казались смешными и жалкими всем, кроме откровенно деклассированных элементов.

Генка. Работает шофером, как ни странно, еще жив.

И это вторая сила - наименее развитые, лишенные национальной идентификации русские: деревенская голытьба, пролы, преступники. Это, к примеру, явственная жертва пьяного зачатия, уродливый и тупой до невозможности Генка Петров, пытающийся решать все вопросы с помощью грубой силы, но при малейшем отпоре тут же прячущийся в кусты. Это и профессиональный уголовник Коровин, сделавший молниеносную карьеру в комсомоле. В ходе революции подобные элементы были взяты на роль профессиональных дезорганизаторов и тонтон-макутов, иногда умудряясь подняться довольно высоко — как Ворошилов, Абакумов, Судоплатов — однако карьера эта, в силу вопиющей антиинтеллектуальности указанных персонажей, заканчивалась, как правило, печально.

Славка. Актерская карьера не задалась, работал отделочником, умер одиноким в 50 лет.

На третьих ролях выступала запутавшаяся или мимикрирующая с целью выживания левая русская интеллигенция (правая была уничтожена или изгнана в годы Гражданской войны), пытающаяся внести в революционный процесс хотя бы малую толику гуманности и утонченности. Неизменным представителем ее является Славка Эльдаров, умный, воспитанный и порядочный парень, тем не менее, балансирующий на грани изгойства в компании Полякова и Петрова: они открыто называют его слабаком, «колеблющейся прослойкой» и чуть ли не тушат об него сигареты. Судьбы Славок сложились по-разному: самых неудачливых прикончили уже в конце 20-х годов, основную массу подмели в 30-х, но кое-кому удалось пережить даже ВОВу — и даже Сталина! Несколько Славок в рамках арифметической погрешности и закона больших чисел смогли дожить до пенсии — и в общем-то, именно их воспоминания служат наиболее объективным и информативным источником по истории бывшей России, по эпохе чернейших годов 1917-1953. После просмотра фильмов я был нечеловечески признателен этим, прошедшим через подлинный ад русским людям — благодаря им я и многие другие получили надежную прививку от коммунистических врак и получили возможность смотреть все эти «Кортики» и другие «шедевры советской кинематографии» без риска превратиться в абсолютных моральных уродов, которыми являются все искренние сторонники большевицкой идеологии.

P.S. Знаю, что формально есть еще и третий фильм, «Последнее лето детства», но решил его не включать в обзор, поскольку он вообще слабо связан с двумя первыми картинами: там и режиссер другой, и актёры, и вообще, это какое-то мутное произведение, ибо даже Википедия первым долгом выдает безумный пассаж:

Связываться с творчеством коммунистического Джорджа Мартина не захотел, так что извиняюсь перед кинематографическими пуристами.

Tags: история, кино СССР

richteur.livejournal.com

СМЕРТЬ ПО ПЯТАМ: ygashae_zvezdu

В первой половине восьмидесятых часть летних каникул школьников проходила под знаком двух трехсериек «Кортика» и «Бронзовой птицы», поставленных по приключенческим повестям Анатолия Рыбакова. Было еще и продолжение «Последнее лето детства», но уже с другими актерами в главных ролях. Да и снимал «Последнее лето детства» другой режиссер.Поскольку режиссер «Кортика» и «Бронзовой птицы» Николай Калинин (1937-1974) скончался до премьеры второго фильма.

Смерть вообще ходила за Калининым по пятам, при этом жизнь к этому радостному человеку благоволила необычайно. В возрасте 19-ти лет он попал на минское телевидение, а в 21 год на киностудию «Беларусьфильм». Закончил режиссерский факультет Белорусского театрально-художественного института. Режиссерские курсы при МХАТе. Прежде чем получить самостоятельную постановку вдоволь побегал помрежем на таких фильмах как «Город мастеров» и «Через кладбище».

У Николая были хорошие гены. Его дед, например, один из легендарных старожилов Белоруссии со стажем в 104 года. Сам Николай собирался жить не меньше. Зачем он при этом заигрывал со смертью непонятно. Именно заигрывал. Как еще назвать первое свидание с будущей женой на могиле любимого поэта? А познакомившись с актрисой Натальей Чемодуровой, Калинин повел ее первым делом на кладбище, почитать стихи на могиле Павлюка Труса. Наталья в долгу не осталась и на следующий день повезла режиссера на могилу своей бабушки. В эту могилу Калинина через несколько лет подзахоронят. Высокие отношения!Только очень опасные…

В свадебное путешествие молодые отправились на Ветлугу. Никаких отелей: палатка энд костер. Первую брачную ночь на природе омрачила заползшая под палатку гадюка.В творчестве Калинина тоже преследовали «тайные знаки». Слишком он до конца шел.После спортивной драмы о фехтовальщиках «Сотвори бой» и фильмов на революционном материале «Крушение империи» и «Рудобельская республика» Калинин получил на ТВ постановку, мысли о которой вынашивал годами. Это была экранизация рассказа Олега Куваева, славного романом «Территория». Рассказ назывался «Птица капитана Росса», а фильм «Идущие за горизонт». В картине рассказывалось об энтузиасте, который ищет место обитания редкой птицы – розовой чайки. Дадим слово оператору фильма Дмитрию Зайцеву:

«Возможно даже, эта картина сыграла мистическую роль в его судьбе. Мы разыскали этих чаек где–то у притока Колымы... И вот для одной из сцен нам понадобилась мёртвая птица, но егерь предупредил, что убивать розовую чайку по местным поверьям категорически нельзя, иначе, мол, беды не избежать. Однако сразу же нашёлся неместный охотник, который вызвался «все устроить»

Дорогие сердцу проекты Калинину приходилось пробивать годами. Снимать «Кортик» он не хотел категорически, поскольку вдоволь наелся революционной романтикой на «Рудобельской республике». Но постановочные за трехсерийный телефильм обещались такие, что после них год можно было не думать о деньгах.Несмотря на отрицательное отношение к материалу сработал профессионализм. «Кортик» стал любимым зрелищем пацанов моего поколения. Писатель Анатолий Рыбаков тоже принял экранизацию с восторгом.Вот только ни Калинину, ни ребятам-актерам он особой радости не доставил. Исполнитель главной роли правильного Миши Сергей Шевкуненко пошел по криминальной дорожке, дослужился до вора в законе и был убит на пороге собственной квартиры.

Шебутной Генка – Владимир Дичковский – пытался повторить успех детства, но его ни взяли ни в один театральный институт. Всю жизнь он провел за баранкой самосвала.

Утонченный Славка – Игорь Шульженко – всю жизнь клал плитку, будучи не способным к какой-либо учебе (в 2009 умер).

Что касается Калинина, то он уже со смертью не заигрывал, она сама за ним бегала. Сначала была жуткая автомобильная авария, в которой Калинин едва выжил. Потом он чуть не сгорел в загородном доме, купленном, кстати, на вожделенные постановочные от «Кортика».Деньги потребовались сызнова и режиссер подписался на продолжение «Кортика» трехсерийку «Бронзовая птица». Премьера «Бронзовой птицы» состоялась 4 июня 1974 года. Калинин ее оценить не смог. Он скончался в феврале того же года.

Обстоятельства смерти Калинина вызывают ряд вопросов. Его госпитализировали утром с инфекционным менингитом, а к ночи режиссер отдал богу душу. По Минску, однако, ходили слухи, что смерть Калинина есть результат избиения в милиции, куда он накануне чуть подшофе попал.Как бы там ни было, мы потеряли режиссера, который находился в самом расцвете таланта, что подтверждают «Кортик» и «Бронзовая птица».

ygashae-zvezdu.livejournal.com

Рыбаков А. Н., Бронзовая птица (продолжение)

 
42. В музее

Славка дожидался Мишу у музея.

– Все в порядке, – объявил Миша, – мы остаемся в усадьбе. Что у тебя? Видел графиню?

– Пойдем в музей, я тебе кое-что покажу, – ответил Славка.

Маленький вестибюль музея украшали бивни мамонта, свидетельствуя, что в отношении мамонтов эта губерния не отстала от других. Затем тянулась длинная анфилада комнат: животный мир, полезные ископаемые, растительное царство, кустарные промыслы, история края, быт помещика… В отделе «Быт помещика» и стояла обстановка из усадьбы Карагаево: мебель красного дерева, обитая темно-красным атласом, каминный экран, арфа с порванными струнами, два высоких зеркала, манекены в парадных одеждах с орденами, звездами и голубыми лентами, длинные курительные трубки, игральные карты, бильярдные шары и громадные старинные пистолеты…

В середине комнаты стояла на мраморной подставке, огороженной канатом, бронзовая птица. Такая же, как в усадьбе, только поменьше.

– Я как раз стоял в этой комнате, – начал свой рассказ Славка, – смотрю, идет графиня. Я спрятался вот за портьеру… Пыль страшная, того и гляди, чихнешь… Так вот, стою за портьерой и в щелочку все вижу. Старуха сначала сделала вид, будто рассматривает экспонаты, потом подошла к бронзовой птице, что она там делала, я не разглядел, она стояла ко мне спиной. И пробыла возле нее буквально минуту. Потом вышла обратно, повесила канат на место и удалилась.

– Ясно. В бронзовой птице – тайник, – сказал Миша.

Дожидаясь, пока уйдет сторож, мальчики рассматривали экспонаты. Сторож дремал на своем табурете.

Наконец сторож встряхнулся окончательно, сонными глазами посмотрел по сторонам, поднялся и побрел по комнатам.

Славка стоял в коридоре, готовый предупредить Мишу о малейшей опасности. Миша прошел в глубь отделения, решительно снял канат… и вдруг Славка подал ему знак. Миша быстро повесил канат обратно и отвернулся к стене, делая вид, что рассматривает картинки, изображающие быт помещика XVIII столетия.

Подошли две студентки в очках, коротко подстриженные. Вскидывая глаза на развешанные на стенах экспонаты, они что-то записывали в записные книжки, не обращая на мальчиков никакого внимания. Пришлось ждать, пока они пройдут коридор и завернут за угол.

Наконец они исчезли. Миша снова взялся за канат, но появился сторож. Он шел, шаркая огромными рваными валенками, и меланхолически смахивал тряпкой пыль со всего, что попадалось ему на пути. А так как шел он по коридору, никуда не сворачивая, то на его пути мало что попадалось.

Мальчики опять сделали вид, что внимательно рассматривают экспонаты. Для конспирации Миша рассказывал Славке о крестьянской реформе 1861 года: весной он писал о ней домашнюю работу.

Наконец сторож прошаркал за угол.

Миша поднял канат, подошел к бронзовой птице и ощупал ее, отыскивая тайник. Никаких признаков тайника не было. Тогда он стал потихоньку трогать то голову птицы, то ее крылья, шею, лапы, пытаясь установить, что в ней отворачивается или открывается. Но ничего не открывалось и не отворачивалось. Миша крутил, дергал, нажимал – ничего не получалось. Тогда он попробовал приподнять ее – может быть, тайник в подставке. Но птица оказалась наглухо приделанной к подставке.

Раздался звонок. Музей закрывался. Миша лихорадочно дергал птицу, но безрезультатно. Славка опять сделал предупреждающий знак. Миша едва успел выскочить за канат.

– Закрывается, – сказал сторож.

Мальчикам ничего не оставалось, как направиться к выходу.

Охая и вздыхая, сторож закрыл за ними дверь.

 

43. Снова лодочник

На улице уже темнело. Тяжелый выпал денек! Но зато сколько удач!

Правда, они опоздали на поезд. Вечерний уже ушел, придется дожидаться утреннего. Но это мелочь. Ведь лето. Миша предложил пойти в городской парк и переночевать там на скамейках.

– Мы не бродяги, – возразил Славка, – лучше переночевать на вокзале.

– Ладно, – согласился Миша.

Мальчики повернулись и… застыли на месте.

Перед ними стоял лодочник.

– Ба! – сказал лодочник, улыбаясь своей противной улыбкой. – Старые знакомые!

– Здравствуйте, – ответил Славка, вежливый даже по отношению к человеку, которого сам выбросил из лодки.

Миша исподлобья поглядывал на лодочника.

– Гуляли? – продолжая улыбаться, спросил лодочник.

– А вам какое дело! – огрызнулся Миша.

Лодочник неодобрительно качнул головой:

– Зачем так грубо! Вижу – земляки. Как не подойти. Или вы обижаетесь на меня?

– Ни на что мы не обижаемся, – проворчал Миша.

– А я думал, обижаетесь. И напрасно. Не вам надо обижаться, а мне. В реке искупали, а вот видите, не обижаюсь. – И он засмеялся одним ртом, в то время как глаза его продолжали настороженно смотреть на мальчиков. – В лагерь?

– Да.

– Прекрасно! – сказал лодочник.

И вместе с Мишей и Славкой зашагал к вокзалу.

Мальчики не знали, как от него избавиться. Но, кроме вокзала, им некуда было идти.

Тускло освещенный вокзал был пуст, только несколько пассажиров дремали на деревянных скамейках с высокими спинками, придерживая руками узлы, мешки, чемоданы, сумки.

– Поезда, оказывается, нет, – сказал лодочник.

– Значит, нет, – невозмутимо ответил Миша, усаживаясь на скамейку.

Рядом с ним сел Славка.

– Что-то надо придумать, – с деланной озабоченностью проговорил лодочник. – Здесь поблизости живут мои знакомые. Пойдемте. Они пустят нас переночевать.

– Нам и здесь хорошо, – решительно ответил Миша.

Лодочник убеждал их пойти с ним, то суля сытный ужин и мягкую постель, то угрожая тем, что все равно в двенадцать часов вокзал закроют и им придется ночевать на улице. Но мальчики отказались наотрез. Лодочник без них тоже не уходил.

Часы пробили девять, потом десять, одиннадцать. Привалившись к жестким деревянным спинкам сидений, мальчики дремали.

Изредка грохотали на путях скорые поезда и товарные составы. За большими окнами на платформе мелькали красные и зеленые огоньки, качались белые огни ручных фонарей. Слышались резкие свистки кондукторов, им отвечали протяжные гудки паровозов.

В двенадцать часов служитель в черном неуклюжем пальто обошел зал, встряхивая за плечо каждого дремлющего пассажира и предлагая очистить зал. Но никто не поднялся с места. А милиционер отвернулся, делая вид, что это его не касается.

Так прошло несколько томительных часов. Сквозь дремоту мальчики чувствовали на себе неусыпный взгляд лодочника. Он то сидел, то прохаживался по залу, выходил на площадь, на платформу, возвращался, но мальчики понимали, что он ни на минуту не выпускает их из виду.

Часы еще не показывали четырех, а уже за окном начало быстро светлеть. Сразу стали видны люди на платформе, смазчики, весовщики…

Вокзал заполнялся пассажирами.

Рабочий поезд, которым мальчики могли доехать до своей станции, отходил в шесть часов. Впрочем, они не собирались уезжать: охота им ехать вместе с лодочником! Через час будет еще поезд, они и уедут.

Часовая стрелка приближалась к шести. Лодочник становился все беспокойнее. Скрытый высокой спинкой сидений, он следил за входной дверью, иногда вставал и через окно смотрел на привокзальную площадь.

– Графиню дожидается, – тихо сказал Славка.

– Точно, – подтвердил Миша.

Появилась графиня. Она пересекла зал и вышла на платформу. Лодочник незаметно последовал за ней. Наверное, чтобы увидеть, в какой вагон она сядет. Вскоре лодочник вернулся:

– Поехали, ребята! Есть у вас обратные билеты?

– Мы не едем. У нас дела, – сказал Славка.

Лодочник нахмурился, исподлобья посмотрел на ребят.

– Как это не едете?.. Почему?

– Не едем, и все, – сказал Миша. – Вам нужно – и поезжайте!

Раздался второй звонок.

– Дело ваше!

Лодочник повернулся и пошел на перрон.

 

44. Полезный больной

У Севы болела голова, ему было трудно глотать и даже дышать. Термометр показывал тридцать девять и девять десятых градуса.

Бяшка, известный знаток медицины (его бабушка служила в амбулатории няней), велел Севе открыть рот, посмотрел и объявил, что у Севы ангина.

– Краснота, и все распухло, – сказал Бяшка. – У тебя гланды вырезали?

Сева отрицательно закачал головой.

– В медицине существуют два направления, – сказал Бяшка, – одно – за удаление миндалин, другое – за прижигание. Я сторонник первого.

Севу укрыли несколькими одеялами, дали горячего чаю с добавочной конфетой и послали доктору записку с просьбой приехать в лагерь.

Доктор приехал на маленьких открытых дрожках. В них была запряжена огромная лошадь, настоящий ломовой битюг. Доктор, высокий, толстый, с взлохмаченной бородой и в пенсне с перекинутой за ухо черной ниткой, выглядел на дрожках очень смешно. Казалось, что он двигается вслед за битюгом, только держась за вожжи и зажав между ног крохотные дрожки.

Доктор сказал, что у Севы ангина (Бяшка обвел всех гордым взглядом). Он должен принимать лекарства, и его необходимо перевести из палатки в дом.

– В какой же дом его положить? – недоумевал Миша. – Его дом в Москве.

– Неужели никто из крестьян не согласится подержать его у себя несколько дней? – сказал доктор. – Впрочем… Почему бы не положить его в барском доме? До сих пор он, кажется, пустует.

– Разве она позволит? – возразил Миша.

– Кто «она»?

– Ну, хозяйка, экономка…

– Гм! – Доктор нахмурился. – Идем со мной…

Когда они шли по аллее, Миша взглянул на окно мезонина. Ставни за бронзовой птицей были открыты. Значит, графиня дома. Но сам дом, как всегда, казался необитаемым.

По тому, как доктор уверенно шел по аллее и решительно поднялся по ступенькам веранды, было видно, что он хорошо знает и дом и усадьбу. Миша был убежден, что из этой затеи ничего не выйдет. Старуха предъявит охранную грамоту, и дело с концом! Но встреча с графиней интересовала Мишу. Ему казалось невероятным, что сейчас они откроют дверь таинственного дома и войдут в него.

Но дверь открылась сама, и на веранде появилась старуха.

Она поджидала их в своей обычной позе, закрыв глаза, высоко подняв голову, отчего ее длинный крючковатый нос казался еще длиннее.

Потом она открыла глаза. Миша знал, что она сейчас спросит: «Что вам угодно?»

Графиня действительно открыла рот и проговорила: «Что…» Но в это мгновение она посмотрела на доктора и сразу, смешавшись, замолчала.

– Софья Павловна, – сказал доктор, – заболел мальчик. Лежать ему в палатке нельзя. Прошу приютить его дня на три-четыре.

– Кто за ним будет ухаживать? – спросила старуха.

Миша удивился тому, что она произносит самые обыкновенные слова и что ее зовут просто Софья Павловна.

– Кто-нибудь из них. – Доктор кивнул на Мишу. – Я тоже буду наведываться.

Старуха помолчала, потом опять закрыла глаза.

– Вы считаете возможным являться в этот дом?

– Я исполняю свой долг, – спокойно ответил доктор.

– Хорошо, – после некоторого молчания проговорила старуха. – Когда привезут мальчика?

– Сейчас привезут.

– В людской ему будет приготовлено место. Но прошу никуда, кроме людской, не ходить.

– Ваше право, – ответил доктор.

Старуха повернулась и исчезла в доме.

 

45. Людская

Севу на носилках принесли к помещичьему дому. Дверь в людскую была открыта. Это означало разрешение войти.

Ребята вошли.

Людская представляла собой большое низкое помещение. Если подтянуться на носках, то рукой можно достать до потолка, срубленного из старых, почерневших от времени бревен, ровно стесанных, со множеством продольных трещин. Из таких же бревен, проложенных в пазах паклей, были выложены стены.

Все здесь старое, черное, прокопченное. Стол, длинный, узкий, опирающийся на расшатанные козлы, тянулся вдоль всей стены. Его крышка, сбитая из узких толстых досок, рассохлась. За столом виднелась прикрепленная к стене узкая лавка. Больше ничего в людской не было, если не считать подвешенной к потолку длинной, от стены к стене, палки.

Низкая, широкая дверь с облупившейся краской соединяла людскую с домом. Когда Миша тронул ее, то оказалось, что она забита гвоздями, которые едва держались в своих гнездах. Если нажать посильнее, то они вылетят.

Ребята деятельно принялись за устройство «госпиталя», как перекрестил людскую Бяшка: выгребли мусор, помыли окна, набросили на лавку еловых веток и уложили там Севу.

Чтобы не было столкновений со старухой, Миша запретил ребятам ходить по усадьбе и вообще запретил приходить к Севе кому бы то ни было, кроме дежурных. Но сам он заглядывал сюда часто. Должен же он знать состояние Севы… И его интересовал дом. Он подходил к двери и прислушивался. Мертвая тишина стояла за ней.

Иногда Мише казалось, что за дверью тоже кто-то стоит и прислушивается, что делается в людской. Почему ему так казалось, он и сам не знал. Уж слишком напряженной была тишина, слишком таинствен был дом. Когда Миша тронул дверь, пробуя, крепко ли держится она, ему почудилось, что за дверью кто-то следит за ним. Он оставил дверь в покое.

На следующий день старуха уехала в город. Опять будет жаловаться Серову. И конечно, Серов снова попытается их отсюда выжить. А Мише очень не хотелось выселяться: находясь в доме, можно кое-что узнать. Конечно, хорошо, если Сева выздоровеет, но если он выздоровеет, то ребят отсюда выгонят. И когда Миша спрашивал у Севы, как тот себя чувствует, то хотел услышать в ответ что-нибудь успокаивающее по части здоровья и в то же время обнадеживающее в том смысле, что Сева здесь еще полежит.

Но утром Сева сказал, что чувствует себя лучше, а к вечеру объявил, что ему надоело лежать и завтра он встанет.

– Только попробуй! – пригрозил ему Миша. – Ты встанешь, когда разрешит врач. После ангины надо вылежать, иначе может быть осложнение.

С тревогой смотрел Миша на градусник. Как быстро падает температура! Вчера было 39,9, а сегодня утром 36,7. Хорошо, хоть к вечеру опять поднялась до 37,2.

– Видишь, – сказал он Севе. – Это самое опасное, когда нестойкая температура. Правда, Бяшка?

Бяшка подтвердил, что нестойкая температура самая опасная, главное

– вылежать. Лежать и лежать.

Но рано или поздно Сева выздоровеет. И тогда придется убраться из людской. Что же делать?

Но пока Миша думал, что ему предпринять, вернулась из города старуха. Вернулась она в отсутствие Миши, прошла в людскую, стала в дверях и спросила:

– Скоро выздоровеет ваш больной?

У Севы дежурили сестры Некрасовы. Они испугались и поторопились задобрить старуху:

– Ему уже лучше. Он завтра встанет.

Графиня повернулась и ушла.

– Как вы могли это сказать? – негодовал Миша. – Откуда вы знаете, что Сева завтра встанет? А вдруг он не выздоровеет?

– Мы растерялись, – оправдывались сестры Некрасовы, – мы боялись, что она скажет: убирайтесь отсюда вон…

– Я завтра уезжаю в город, – сказал Миша, – и, пока я не вернусь, Сева должен лежать в доме. Даже если врач скажет, что он здоров.

 

46. Ночь в музее

Миша уезжал в город, чтобы вновь попытаться открыть бронзовую птицу. Днем это невозможно – то сторож ходит, то студентки, – а ночью никто не помешает. Они с Генкой спрячутся за портьеру, дождутся, когда закроется музей, и тогда спокойно займутся своим делом.

Все шло как нельзя лучше. Музей был пуст.

Мальчики дождались, когда сторож ушел на другую сторону музея, и спрятались за портьеру. И только теперь Миша понял, как трудно было здесь Славке: пыли столько, что невозможно дышать. Миша боялся, что Генка чихнет. Но Генка не чихал.

Послышались шаркающие шаги сторожа.

Мальчики затаили дыхание. Перед портьерой шаги сторожа вдруг стихли. Мальчики стояли ни живы ни мертвы…

Старик закашлялся. Что он делал в комнате, мальчики не видели. Потом снова раздались его шаркающие шаги. Все глуше и глуше… Послышалось звяканье у входной двери – сторож наложил большой металлический крюк. Потом раздался глухой удар – это деревянный засов, и, наконец, скрежет замка – дверь закрыта!

Мальчики сняли ботинки, босиком подошли к двери и тихонько потрогали ее – дверь была заперта.

Ребята обошли музей. Редкий предвечерний свет едва пробивался сквозь складки занавесок. Таинственно темнели картины на стенах, блестели на столах стеклянные ящики футляров. Причудливо застыли чучела зверей и птиц.

Мальчики вернулись в отдел быта помещика. Генка остался в коридоре, готовый в случае опасности предупредить Мишу.

Миша снял канат. Спокойно, не торопясь он исследовал бронзовую птицу, тщательно, сантиметр за сантиметром, ощупал ее, ища какую-нибудь скважину или дырочку: может быть, она открывается ключом? Но ни одного отверстия не нашел. Тогда он попробовал вращать голову, хохолок на голове, одно крыло, за ним другое крыло, лапу, потом другую лапу. Он пытался повернуть каждый коготь на ее лапах, каждое перо на крыльях.

Ничего не вращалось, не открывалось, не двигалось.

Волнение охватило Мишу. Неужели они ничего не узнают? Неужели напрасно остались здесь на всю ночь, прятались, рисковали? Главное – не волноваться. Спокойно. Надо взять себя в руки. Снова начать все сначала. Ведь открывается же она как-нибудь!

– Ну что? – тихо спросил Генка, подходя к Мише.

– Стой на своем месте и не разговаривай!

Генка вернулся на свой пост. Миша снова принялся за исследование. А может быть, никакого тайника в птице нет? Нет, не мог Славка ошибаться. Славка зря не скажет.

Размышляя таким образом, Миша продолжал исследовать птицу. Он старался собрать все свое хладнокровие. Главное, не волноваться, не суетиться, исследовать ее сантиметр за сантиметром.

Миша возился долго. Генка уже несколько раз подходил и просил дать попробовать ему.

– Вот увидишь, Миша, – шептал он, – я враз найду.

В конце концов Миша уступил, только предупредил.

– Смотри, осторожно: сломаешь, тогда все пропало.

– Не беспокойся, – проворчал в ответ Генка.

Хотя Генка сопел изо всех сил, тяжело дышал и поминутно бормотал: «Ага, вот, вот, есть, нащупал» – он тоже ничего не нашел.

Опять взялся Миша – и опять безрезультатно. Первая полоска рассвета легла на пол. Миша посмотрел на свои огромные часы – пять часов утра. А музей открывается в девять.

Они снова начали лихорадочно искать. Теперь они взялись за подставку, небольшую круглую колонну из цветного камня. К ее вершине наглухо была прикреплена птица. Но колонна была совершенно гладкой. Они осторожно наклонили ее. И под колонной ничего не было.

Возможно, Славка ошибся и дело вовсе не в птице? Мальчики осмотрели стол, кресла, все предметы, которые были в комнате. Только шкафы они не могли исследовать – шкафы были заперты.

Поиски не дали никаких результатов.

Половина девятого. В девять откроют музей. Сторож может прийти каждую минуту. Даже странно, почему он не приходит. Ведь надо убрать помещение.

Мальчики проверили, не осталось ли каких-нибудь следов их поисков, и снова спрятались за портьеру, ожидая прихода сторожа.

назад<<< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 >>>далее

 

 

 

 

bibliotechka.ucoz.com

Рыбаков А. Н., Бронзовая птица (продолжение)

 
51. Чертеж

Кит давно съел свой рисовый отвар и лежал, сладко жмуря глаза и томно потягиваясь. Сквозь низкие оконца на пол падали узкие короткие солнечные лучи, в них роились тысячи пылинок.

– Пошли, Славка, – сказал Миша, – а ты, Бяшка, оставайся здесь. Сейчас мы пришлем тебе замену.

– Пришлите чего-нибудь пожрать, – простонал Кит.

– Хочешь ты выздороветь или нет? – рассердился Бяшка. – Неужели ты не можешь один день пробыть на диете!

– Не могу, – со вздохом признался Кит.

Оставив их препираться по этому поводу, Миша, Генка и Славка вышли из людской, обогнули лагерь, выбрались в поле и, укрывшись в маленькой рощице, уселись и стали рассматривать чертеж.

Это была калька размером в обыкновенный лист писчей канцелярской бумаги. По ее сторонам были обозначены стороны света: С, Ю, З, В – север, юг, запад, восток.

Над буквой «Ю» был нарисован фасад помещичьего дома. От него вверх, строго на север, подымалась прямая линия, она сворачивала сначала на северо-запад, потом на запад и затем снова подымалась на север. Там, где линия кончалась, были нарисованы четыре дерева.

Над каждым отрезком пути стояла цифра «I», а под каждым поворотом был обозначен его угол: 135 градусов, еще раз 135 градусов, и наконец, 90 градусов. Ничего больше на чертеже не было, если не считать рисунка бронзовой птицы в правом верхнем углу. Но птица обозначала всего лишь графский герб.

Мальчики молча разглядывали чертеж, потом переглянулись. Они не знали, верить или нет. Неужели тайна клада в их руках? Ведь по чертежу они, несомненно, его найдут!

Первым нарушил молчание Генка. Спокойно, как само собой разумеющееся, он сказал:

– Можем хоть сейчас отправляться за кладом.

– Только непонятно, в каких единицах обозначена длина отрезков. «Один», а что означает «один»? – заметил Славка.

Генка снисходительно улыбнулся:

– В верстах, раньше все обозначали в верстах.

– И в аршинах и в саженях… – возразил Славка.

Миша предложил не спорить, а рассуждать логично.

– Будем рассуждать логично, – сказал он. – Значит, так: отсчет надо начинать от дома, по-видимому прямо с того места, где стоит бронзовая птица. Согласны?

Мальчики были согласны.

– Итак, – продолжал Миша, – от дома нужно идти строго на север одну версту.

– Или аршин, сажень, а может быть, метр или километр, – не уступал Славка.

– Возможно, хотя я на стороне Генки: обозначено, конечно, в верстах.

– Проходим строго на север одну версту и поворачиваем на северо-запад, под углом в сто тридцать пять градусов.

– Повернули… – подсказал Генка.

– Повернули и прошли еще одну версту…

– Здесь опять повернули, – подсказал Генка.

– Да, здесь повернули строго на запад под углом опять в сто тридцать пять градусов и прошли еще одну версту. И уже здесь…

– …повернули в последний раз, – нетерпеливо проговорил Генка.

– Да, повернули в последний раз под углом в девяносто градусов и прошли строго на север еще одну версту и…

– …подошли к четырем деревьям, – воскликнул Генка, вскакивая со своего места, – воткнули лопаточки в землю, подрыли и нашли все, что нужно!

Мальчики пришли в веселое и даже несколько буйное настроение.

– Подумать только, – хохотал Генка, – эти дурачки ищут, ищут, роют, роют… Вспотели, бедняги, исхудали, а где надо рыть, не знают. А мы знаем.

Миша не прыгал и не бесновался, как Генка. Он лежал на спине и, самодовольно улыбаясь, говорил:

– Теперь все в наших руках. Конечно, неизвестно, что там такое. Но если так упорно все ищут, то, бесспорно, что-то очень ценное.

А Генка продолжал хохотать:

– Нет! А графиня-то, графиня! Бережет чертеж, хранит его, лелеет, все ждет, когда свергнут Советскую власть и вернется ее граф. А чертежик уже у нас.

При упоминании о графине некоторое смущение овладело Мишей. Если по чертежу так просто найти клад, то почему графиня этого не сделала? Ведь парни в лесу роют с ее ведома, ведь она посылала им какие-то мешки.

То же самое подумал и Славка.

– Странно, почему этот клад до сих пор не нашли? – сказал он. – Чертеж лежит самое меньшее шесть лет после революции, графиня о нем знает. Значит, знают и лодочник и парни. А ведь они копают в лесу.

– Она их водит за нос! – закричал Генка. – Неужели не понятно? Ведь мы сами видели, как лодочник следил за графиней. Значит, он ей не доверяет. А почему? Потому, что она ему все время показывает не те места и даже не говорит, что у нее есть чертеж.

– А почему сама не выкопает?

– Разве такая старуха справится? Разве она сумеет выкопать? А если бы и смогла, то не хочет. Зачем ей? Куда она денется с ценностями? Графиня их обязана сберечь до приезда графа.

Славка согласился, что Генка, пожалуй, прав. Миша тоже согласился. В душе у него оставались кое-какие сомнения, но так хотелось верить, что клад теперь от них не уйдет и их усилия увенчаются успехом! Ему не терпелось убедиться в этом. Он встал.

– Не будем терять времени и пойдем сейчас по этому маршруту.

Ребята охотно согласились. Им тоже не терпелось увидеть место, где зарыт клад.

– У меня шаг ровно один аршин, – сказал Миша, – так и будем отмеривать. Только вы меня не сбивайте со счета.

– А лопаты? – воскликнул Генка. – Надо лопаты с собой взять, иначе чем же мы будем копать?

Но Миша решил не брать лопат. Если их с лопатами заметит лодочник, то все пропало. Копать они будут ночью. А сейчас они хорошенько запомнят место и дорогу.

– Ну и зря! – проворчал Генка.

Ему очень хотелось немедленно копать.

 

52. Кладоискатели

Мальчики зашагали. Миша отсчитывал шаги, стараясь идти именно тем шагом, который, как ему казалось, равнялся одному аршину.

В руках он держал компас. Впрочем, сама аллея вела мальчиков точно на север.

Вскоре аллея перешла в полевую дорогу. Но и она, как показывал компас, вела строго на север.

За точность отсчитываемых шагов Миша мог не беспокоиться. Генка и Славка шагали за ним и сосредоточенно бормотали цифры. Это монотонное бормотание мешало Мише, но он молчал, боясь сбиться со счета. В конце концов, когда Миша объявил, что отсчитал полторы тысячи, то у Генки оказалось двенадцать шагов лишних, а у Славки восьми недоставало.

Но дорога сама поворачивала на северо-восток. Да, не силен был на выдумки старый граф. Сказалось аристократическое вырождение.

Мальчики пошли дальше. Опять за Мишиной спиной послышалось монотонное бормотание.

Дорога шла точно на северо-восток. Казалось, она специально проложена к тому месту, где зарыт клад. Это была именно та дорога, по которой они с Жердяем шли на Голыгинскую гать.

Прошли еще версту. Дорога свернула на запад.

Генка стер со лба пот:

– Все идет как по маслу. Граф точно все расписал.

– Маршрут довольно примитивный, – заметил Славка, – прямо по дороге.

– Не хотел бить свои графские ножки по ямам и рытвинам.

Мальчики прошли еще версту на запад. Дорога круто, под прямым углом, повернула на север.

Наконец они прошли последнюю версту. Дорога кончалась у самой опушки. Дальше стеной стоял лес. Тот самый лес, по которому они шли на Голыгинскую гать.

– Ясно, – сказал Генка, показывая на деревья, – клад зарыт под этими четырьмя березами.

Миша и Славка тоже смотрели на березы. Да, по-видимому, здесь. Во всяком случае, на этой поляне. Она была неровной, в буграх и холмах. У Миши на минуту закралось подозрение, что здесь уже копали, но нигде не было видно свежих следов земли, все бугорки и холмики поросли травой. Может быть, здесь когда-то корчевали пни. Во всяком случае, в чертеже указано именно это место. Значит, под одним из холмиков. Всем отрядом они здесь все перероют. А граф-то, оказывается, не так прост! Все ищут в лесу, а он закопал на самой опушке, на самом видном месте, где никто и не догадается искать.

Мальчики присели. В лесу шумели верхушки деревьев, свистели и верещали птицы. Где-то далеко слышался лай собаки.

Генка хмыкнул и прошептал:

– Эти дурачки на болоте ищут. Эй, кладоискатели!

– Когда мы будем копать? – спросил Славка.

– Я думаю, откладывать не следует, – вставил Генка, – ведь в среду должен приехать этот тип в зеленом костюме. А сегодня уже пятница.

– Откладывать нельзя, – согласился Миша, – но делать надо с умом. Прежде всего надо перерисовать чертеж и положить его на место. Иначе графиня заметит и примет меры предосторожности.

– Согласен, – сказал Генка. – Но рыть-то когда?

– Рыть надо со свидетелями и с представителями власти, – объявил Миша. – Вызовем представителей из уезда или из губернии. Ведь клад – это государственное имущество. Все должно быть сделано законно.

Генка огорчился:

– Всегда так! Мы подвергаем свою жизнь опасности, а потом приходит чужой дядя и пожинает лавры.

 

53. Рассказ врача

Мальчики вернулись домой усталые, но веселые. Не всем удается раскрывать такие вот секреты, а они уже раскрывают второй раз: тогда – с кортиком, теперь – с бронзовой птицей.

Они дошли до помещичьего дома. Миша велел Генке и Славке идти в лагерь, а сам зашел в людскую узнать, как чувствует себя Кит, и вообще проверить, что там делается.

У Кита сидел доктор. Увидев Мишу, он сказал:

– Хорошо, что ты пришел. Ему, – он кивнул на Кита, – можно встать. Но он должен соблюдать диету.

Вот так штука! Выпускать отсюда Кита вовсе не входило в Мишины планы. Это значило бы лишиться людской и, следовательно, возможности еще раз проникнуть в дом. А ведь надо положить обратно чертеж. Миша сразу сообразил ответ:

– Он встанет и тут же обожрется.

– Неужели ты не можешь удержаться? – спросил доктор Кита.

– Не могу, – признался Кит.

– Все же надо выпустить его на улицу, на чистый воздух, – сказал доктор.

Миша с отчаянием проговорил:

– Опять заболеет, а положить будет некуда. Сюда в людскую, нас больше не пустят. Придется его держать в палатке.

– Всегда найдем, куда положить больного, – ответил доктор, – а ему хватит лежать.

Не говоря ни слова, Кит поднялся и вышел из людской. Через минуту его громкий голос уже слышался возле костра, где варился обед.

Миша и доктор тоже пошли к лагерю; врач оставил там свою лошадь. Пройдя несколько шагов по аллее, врач обернулся. Миша перехватил его взгляд: он смотрел на бронзовую птицу.

– Что означает эта бронзовая птица? – спросил Миша. – Торчит и торчит здесь.

Доктор снял пенсне, протер его, снова надел, забросив за ухо крученый черный шнурок.

– Знаменитая птица, – засмеялся доктор. – Из-за нее много людей посходило с ума.

– Неужели? – спросил Миша и затрепетал от радости: доктор что-то знает.

– Давняя и длинная история, – сказал доктор.

– Расскажите, пожалуйста, – попросил Миша. – У нас ребята интересуются стариной.

– История, в общем, довольно глупая. Смесь барского самодурства с уездным романтизмом. Надо тебе сказать, что графы Карагаевы – старинный, но захудалый род, обеднели, оскудели, особенно после того, как Елизавета казнила одного графа с сыном и велела бросить их в болото.

– Значит, про Голыгинскую гать – это правда? – изумился Миша.

– Да, – подтвердил доктор, – исторический факт. Казнены и затоптаны в гать. Поместья их были отобраны в казну, вообще род подрублен под основание. Но благодаря удачной женитьбе одного из графов род Карагаевых снова поднялся, графы стали владеть поместьями и рудниками на Урале.

– Про это я что-то слыхал, – сказал Миша.

– Так вот, – продолжал доктор, – в роду у них была страсть к драгоценным камням. Особенно у последнего графа. Большой был охотник. И камни хорошо знал. Но фантазер и мистификатор. Он широко вел уральские разработки, но находил мелочь. А на мелочь и цена небольшая. Стоимость алмаза возрастает с его величиной чуть ли не в геометрической прогрессии. Находил он мелочь, а слухи распускал, будто нашел нечто выдающееся. На поверку это оказывалось блефом. До того изолгался, что ему не только перестали верить, но чуть было не притянули к суду за подделку. Вот тогда и начался процесс. Сын попытался объявить старика сумасшедшим, нашлись люди, которые помогли ему оттяпать наследство раньше, чем отец умер. Старый граф уехал за границу. Но не остался в долгу и изрядно посмеялся над своим неблагодарным наследником.

Доктор и Миша дошли до дрожек. Доктор сел на них, закурил и продолжал:

– Наследничек его, надо тебе сказать, был хотя и балбес, но порядочный негодяй. Довольно неприглядную роль в деле сыграла и эта особа… – Доктор кивнул на дом.

– Графиня?

– Какая она графиня! Впрочем, в свое время – красавица. – Доктор на минуту замолчал, какая-то тень пробежала по его лицу. – Только от красоты уже ничего не осталось… Да, так вот, молодой граф… Его тут крестьяне называли «Рупь Двадцать»… Он немного хромал от рождения, хотя мужчина видный. И вот как отец его наказал…

Доктор опять помолчал, как бы вспоминая всю эту историю, потом продолжал:

– Самое удивительное то, что старый граф рассказывал не только басни. Перед процессом он объявил, что нашел два алмаза размером чуть ли не по пятьдесят каратов каждый. И даже показывал эти алмазы. Никто ему, конечно, не верил. А алмазы-то оказались настоящими. Это подтвердили голландские ювелиры. И вот граф прислал сыну письмо приблизительно следующего содержания: «Один алмаз я увез с собой, второй спрятал. Если у тебя хватило ума выгнать меня из дому, то посмотрим, хватит ли у тебя ума на то, чтобы найти этот бриллиант. На место, где он спрятан, указывает наш родовой герб». Вот приблизительно что написал старый граф. Это была жестокая месть. Поиски алмаза стали бичом и несчастьем этой семьи. Искали его до самой революции, все тут перерыли, перессорились, посходили с ума, поотравлялись и пострелялись.

– И не нашли? – волнуясь, спросил Миша. Он едва удержался от того, чтобы не крикнуть: «Я знаю, где этот тайник! Я знаю, где спрятан алмаз!»

Доктор отрицательно качнул головой:

– Нет, ничего не нашли.

Стараясь не выказывать волнения, Миша спросил:

– Но ведь граф написал, что это связано с родовым гербом. Что же он имел в виду?

Он спросил это, не поднимая глаз: боялся выдать себя.

Доктор перекинул ноги через дрожки, взял в руки вожжи, вытащил из кожаного кармашка кнут.

– Что он имел в виду! Герб. Вот этого самого орла. – Кнутом доктор показал на фасад барского дома, где в лучах заката золотилась бронзовая птица. – Этот орел и должен был дать ответ.

Деланно смеясь, Миша спросил:

– Как орел может указать? Он же безгласная птица.

– Да, конечно, но внутри этой бронзовой птицы есть тайник.

– Что вы сказали? – пролепетал Миша.

Доктор посмотрел на него:

– Что с тобой?

– Нет, я просто так, – неестественно улыбнулся Миша. – Я никак не мог предположить, что внутри птицы может быть тайник.

– Да, тайник, – подтвердил доктор, – и очень простой. Нужно нажать птице на глаза, и голова ее откидывается. Обычная пружина.

Миша ошеломленно смотрел на доктора, а тот, не замечая его состояния, продолжал:

– В этом тайнике лежал план, чертеж. По нему получалось, что алмаз зарыт в лесу, тут недалеко, верстах в четырех… Вот и перерыли весь лес, и до сих пор есть чудаки – роют. Сейчас, правда, немного поуспокоились, но есть еще, роют.

– И все знают про этот план? – пролепетал несчастный Миша.

– Да, конечно. Одно время держали в секрете, но все видели, что они копают в лесу. Потом это перестало быть тайной. Копии чертежа были чуть ли не в каждой избе.

– Но, может быть, это не настоящий план? – убитым голосом проговорил Миша.

– План один. Его тут все наизусть знают. Версту на север, еще версту на северо-запад, потом версту, кажется, строго на запад, не помню уже, давно было… – Доктор тронул вожжи. – Вот и вся история. Ну ладно… Значит, вы своего больного попридержите, не давайте ему много есть. Пусть диету соблюдает.

– Диету… да… конечно… – ничего не соображая, повторил Миша, тупо глядя вслед доктору, на его широкую спину в черном сюртуке, вздрагивающую на ухабах и рытвинах дороги, на громадную лошадь.

Она тяжело шагала и лениво отмахивалась хвостом от мух и слепней.

 

54. Неужели все потеряно?

В лагере царила обычная вечерняя суета. Ребята готовились к ужину, умывались перед сном, складывали гербарии и альбомы, готовили постели в палатках. Девочки правили тетрадки ликбезовцев. Было то вечернее время, когда все устали за день, но не хотят, чтобы день кончился, когда особенно оживленно, весь отряд в сборе, день догорает и надо успеть воспользоваться его последним светом.

Свои обязанности Миша выполнял механически. Мысль о постыдной неудаче не выходила у него из головы. Так опозориться! Все они делали зря. Томительные ночи в музее, ночной поход на Голыгинскую гать, поиски бронзовой птицы в помещичьем доме, открытие тайника, похищение чертежа – все это было ни к чему, бесполезная трата времени. Только бы никто не узнал! Генка и Славка, конечно, никому не разболтают – сами опростоволосились.

А Генка и Славка, ни о чем не догадываясь, были в самом прекрасном расположении духа. Они ходили в обнимку, таинственно перешептывались, с добродушной снисходительностью поглядывая на остальных ребят: наивные ребятишки, играют себе и не знают, какая громадная, удивительная, потрясающая тайна скоро будет открыта!

Потом они подошли к Мише. Генка таинственно прошептал, что в одной книге они нашли листок папиросной бумаги, каким закладывают рисунки, и если этот листок наложить на чертеж, то все очень точно перерисуется. Миша молча кивнул головой в знак того, что он разрешает изъять листок из книги и перенести на него чертеж.

Генка добавил, что в этой книге не один, а три таких листка и хорошо бы сделать три копии. Тогда каждый из них будет иметь по чертежу. На случай потери. В таком опасном предприятии могут быть всякие неожиданности.

Миша согласился и на это.

Потом Генка сказал, что сейчас уже темно. Чертеж они перерисуют завтра утром, когда все уйдут в деревню. Миша согласился. Славка заметил, что его и Генку надо будет завтра освободить от работы в клубе. Миша не возражал и против этого. Он ни против чего не возражал. Все бесполезно! Но сказать ребятам правду у него не хватало духу. Пусть уж занимаются чем-нибудь, только бы не задавали вопросов.

Проснулся Миша на следующее утро с головной болью, в том расслабленном состоянии, какое бывает после бессонной и беспокойной ночи. После завтрака он выстроил отряд и отправился с ним в деревню. Генка и Славка остались дежурными. Специально для того, чтобы на свободе перерисовать чертеж.

Мрачные мысли не оставляли Мишу и в клубе. Ни в чем не принимая участия, он грустно посматривал на будущих пионеров. Они были уже разбиты на звенья, знали законы и обычаи, выучили текст торжественного обещания, но никак не могли научиться ходить в строю. Каждый знал, где правая и где левая сторона, но при команде: «Напра-во!» – поворачивался налево, а при команде: «Нале-во!» – направо. При команде: «Кругом!» – все сталкивались, и получалась куча мала. Ходить в ногу и то не умели. Чего, казалось бы, проще: «Левой, правой, левой, правой…» Так нет, обязательно собьются. У одного шаг большой, у другого маленький, один бежит вприпрыжку, другой волочит ноги, как инвалид, третий наступает переднему на пятки.

А как они стоят в строю?! Один выпятил живот, другой выставил носки на пол-аршина. Прикажешь убрать живот – перегнется в три погибели. Кто пришел босой, а кто в валенках – в такую-то жару! Дашь команду: «Равнение направо!» – вместо линии получается полукруг: каждый лезет вперед так, чтобы хорошенько рассмотреть правофлангового, хотя и объясняешь, что надо видеть только пятого от себя.

А команда: «По двое рассчитайсь!»… Еще не было случая, чтобы рассчитались без ошибки. Тот снова повторит «первый», тот повторит «второй», а этот вовсе молчит. «Ну, говори же!» А он молчит и, застенчиво улыбаясь, смотрит на тебя.

Но сколько ни смотрел Миша на смешные и неуклюжие повороты ребят, они не могли отвлечь его от мысли о чертеже.

Хорошо, пусть чертеж оказался ерундой. Но ведь что-то есть. Ведь не только он, но и другие искали и даже до сих пор ищут. Графиня, допустим, сумасшедшая, спятила с ума из-за алмазов, но человек в зеленом костюме – факт, его тайная переписка с графиней – факт. Убийство Кузьмина тоже факт. Пусть нет клада, но ведь никаких алмазов ребятам и не нужно. Им нужно только реабилитировать Николая, доказать, что он ни в чем не виноват. Разве они откажутся от этого только потому, что попались на ту же удочку с кладом, на которую уже попадались десятки людей?

Размышляя таким образом, Миша продолжал смотреть на лужайку, где занимались ребята. Почему они с таким трудом осваивают строй? Вот, например, Муха. Он всегда нормально ходит, быстро бегает, а в строю почему-то хромает, волочит ногу, припечатывает один шаг. Настоящий Рупь Двадцать, как сказал доктор про молодого графа.

Одну минуту!

Миша даже привстал…

…Человек в зеленом костюме тоже прихрамывает и волочит ногу. Тот самый человек, которого они видели в музее… Который тайно переписывается с графиней… Неужели это и есть молодой граф Карагаев? Но ведь все графы удрали в Париж… А может быть, не все?

назад<<< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 >>>далее

 

 

 

 

bibliotechka.ucoz.com

Рыбаков А. Н., Бронзовая птица (продолжение)

 
47. Вторая ночь в музее

Они стояли в своем укрытии. Все тихо. Миша снова посмотрел на часы. Ровно девять. Что это значит?

Миша поминутно смотрел на часы. Стрелка хотя и медленно, но неуклонно двигалась вперед. Вот уже четверть десятого. Вот уже половина десятого. В чем же дело? Ведь на табличке у входа в музей ясно написано: «Музей открыт с 9-ти до 7-ми. Перерыв на обед с 2-х до 3-х. Ежедневно, кроме…»

И вдруг Миша оторопело посмотрел на Генку:

– Генка, какой сегодня день?

– Как какой? Понедельник.

– Это вчера, когда мы приехали сюда, был понедельник.

– Правда. Значит, сегодня вторник.

– Вторник, – повторил Миша. – Но ведь во вторник музей закрыт.

– Почему?

– На табличке написано: «Закрыт по вторникам».

– Вот так штука! – протянул Генка. – Вляпались!

– Черт возьми, как же я этого не учел! – сокрушался Миша. – Ведь я знал, что во вторник музей закрыт. Но мы поехали в понедельник, и у меня вылетело из головы, что мы здесь останемся до вторника. Как я не сообразил? Вот дурак!

Они вышли из своего укрытия и направились к двери. Она была заперта. Мальчики прислушались. С улицы доносились оживленные крики, смех. Видно, там играли ребятишки.

Мальчики вернулись в комнаты. Оставалась единственная возможность – окна. Но окна выходили на улицу, и между рамами была укреплена металлическая сетка.

Потянулись томительные часы. Тревожная, бессонная ночь и голод измучили ребят. Миша еще кое-как держался, а Генка, присев на пол, дремал, уткнув голову в колени.

Тогда Миша решил, что они будут спать по очереди. Сначала Генка, потом он. Генка тут же завалился на диван и уснул.

Миша ходил по музею. Гнетущая тишина, спертый воздух одурманивали его. Но он мужественно боролся со сном. Он ходил не переставая, боясь присесть хотя бы на секунду. Немного его развлек отдел фауны. Чучела зверей, птиц, под которыми рядом с русскими названиями стояли мудреные латинские. Насекомые и букашки за стеклом. Мышь полевая, мышь домашняя. И зачем? Мышь полевая еще туда-сюда, но мышь домашняя… Кто ее не видел?

Прошло два часа. Мише хотелось спать. Но он не будил Генку. Если Генка не выспится, то обязательно заснет на дежурстве.

И еще добрых два часа Миша ходил как в тумане.

Наконец он разбудил Генку. Тот долго потягивался, никак не мог сообразить, где он и что с ним.

– Через два часа разбуди меня, – сказал ему Миша, – а главное, не засыпай. Если уж очень захочешь спать, то лучше разбуди меня. Понял?

– Ни о чем не беспокойся, – зевая и потягиваясь, ответил Генка.

Миша лег на диван и тут же заснул.

…Он проснулся сам. Было уже темно. Миша посмотрел на свой «будильник»… Что такое?! Он проспал восемь часов! Миша прошел по коридору, затем по другому, обошел все комнаты. Генки не было.

Куда он делся? Может быть, он завалился куда-нибудь и спит? Миша обшарил все углы – Генки нигде не было. Вдруг он услышал храп. Миша прислушался.

Храп доносился из комнаты, где помещался отдел «Религия – опиум для народа».

Миша похолодел: храп доносился из гроба, который стоял посреди комнаты. На нем было написано, что это рака. В ней якобы хранились чьи-то нетленные мощи, но каждый может убедиться, что никаких мощей в раке нет.

Дрожа от страха, Миша подошел к раке и приподнял крышку.

Так и есть! В раке, подложив ладонь под голову, спал Генка. Миша так его толкнул, что чуть не свалил всю раку.

– Что такого? – оправдывался Генка, вылезая из раки. – Все равно никто сюда сегодня не придет. Зато мы оба отлично выспались.

Выспавшись, они почувствовали себя немного лучше. Если бы не мучительный голод, было бы совсем хорошо.

И снова потянулись часы… Опять захотелось спать. Ребята то ходили, то дремали, то ходил один Миша, а дремал Генка… В конце концов заснули оба…

 

48. Незнакомец

Проснувшись утром, Миша первым делом посмотрел на часы. Восемь часов. Он тут же разбудил Генку, и хорошо сделал: не прошло и нескольких минут, как звякнул замок задней двери.

В музей вошел сторож.

Мальчики спрятались за портьеру. Они слышали шуршание веника и звяканье совка – сторож подметал пол. Задняя дверь была открыта, оттуда тянуло утренним свежим холодком, явственно слышались голоса детей. Несколько раз сторож выходил, вынося мусор.

Мальчики едва держались на ногах. Сказались эти две ужасные ночи. Дышать было нечем. Сторож, лентяй, даже форточек не открыл! И время двигалось поразительно медленно.

Когда сторож подметал возле них, мальчики не дышали. Они боялись, что сторож откинет портьеру, ведь здесь столько мусора. Но сторож, видно, решил, что если за портьерой не подметалось год, то какой смысл делать это сейчас? Он даже прошелся веником по Мишиным ногам. Сейчас-то он обязательно откинет портьеру… Но нет! Шаркающие шаги старика удалились. Удалились звуки метлы и совка.

Девять часов! Сейчас сторож откроет музей. Миша лихорадочно отсчитывал минуты: как только старик откроет дверь и пройдет обратно, сразу же надо выйти на улицу.

Звякнул упавший крюк, стукнул откинутый деревянный засов, заскрипел ключ в замке, яркая полоса солнечного света упала на пол в конце коридора. Итак, дверь открыта. Приготовились! Сейчас старик пойдет обратно.

Вот послышались его шаги. Но что это? Он не один, он с кем-то разговаривает.

Миша взглянул в щелку. Впереди шел сторож, за ним высокий человек в зеленом костюме. Он чуть прихрамывал, будто волочил ногу. Шли они по направлению к отделу быта помещика. Туда, где за портьерой прятались Миша и Генка.

Сторож и человек в зеленом остановились против портьеры.

– Рисовать будете? – спросил сторож.

– Немного, – ответил человек в зеленом костюме, вынимая из кармана блокнот и карандаш.

– Прикажете стульчик?

– Спасибо. Не беспокойся. Иди по своим делам.

Сторож прошаркал дальше.

Незнакомец быстро водил карандашом по раскрытому блокноту. Мужчина лет тридцати пяти – сорока, гладко выбритый, с туго приглаженными рыжеватыми блестящими волосами, подтянутый, в зеленом костюме и белом крахмальном воротнике.

Шаги старика стихли.

И тут случилось неожиданное…

Незнакомец положил блокнот в карман, снял канат, подошел к птице, поднял ее голову, вложил туда маленькую записку, закрыл, повесил канат, вернулся на прежнее место и снова начал рисовать. Он проделал это очень быстро, но Миша заметил, что незнакомец поднял голову птицы левой рукой, двумя же пальцами правой нажимал в это время ей на глаза. Вот почему она открылась!

Потом незнакомец положил блокнот в карман и пошел за стариком.

Послышались их приближающиеся голоса. Мимо мальчиков они прошли к выходу.

– Всего хорошего, – сказал незнакомец, пожимая сторожу руку и, видимо, что-то кладя в нее.

Старик изогнулся в подобострастном поклоне и, продолжая низко кланяться, проговорил:

– Благодарю, благодарю… И вам счастливого…

Старик опять прошаркал по коридору. Как только он зашел за угол, мальчики вышли из своего убежища и тихо прошли к входной двери, потом, делая вид, что только вошли, стукнули ею и, громко разговаривая, направились обратно к комнате.

Появился сторож, подозрительно посмотрел на мальчиков:

– Опять пришли?

– В субботу не успели все закончить, – ответил Миша.

– В этот зал только и ходют, только и ходют, – покачал головой старик.

– Теперь все изучают помещичий быт, – объяснил Миша, – вот и ходят сюда.

– И помещиков-то давно нет, а все интересуются. Видно, жизнь-то ихняя поавантажнее была, – сказал старик и поплелся дальше.

– Старорежимный старикашка, – прошептал ему вслед Генка.

Сторож скрылся за поворотом.

Миша приподнял канат, подошел к птице и, подражая незнакомцу, левой рукой взялся за голову птицы, а двумя пальцами правой руки нажал ей на глаза… Голова птицы открылась.

В углублении лежала записка. Миша схватил ее и прочитал:

«Будущая среда дневным».

Миша положил записку обратно, опустил голову птицы, повесил канат.

Мальчики вышли из музея и быстро зашагали к вокзалу.

 

 

Часть пятая. Тайна бронзовой птицы

 

49. Кит объелся

«Среда дневным»… Понять нетрудно, кто-то приедет в среду дневным поездом. И предназначается записка графине. Тайник в музее служит для переписки между ней и человеком в зеленом костюме.

Среда… И Кузьмина убили в среду.

Но если есть тайник в маленькой птице, то почему не быть ему и в большой, той что стоит в усадьбе? Надо проверить. Но как? Конечно, теперь, когда ребята проникли в людскую, их шансы подобраться к бронзовой птице увеличились. Но… Но Сева катастрофически быстро выздоравливал.

Миша заставлял его держать термометр по полчаса. Но столбик ртути никак не поднимался выше 36,6. Потом приехал врач и объявил, что Сева здоров и завтра может встать и выйти на улицу. Значит, надо покидать людскую. Что же делать?

Эх, если бы кто-нибудь заболел! Миша ходил по лагерю, с надеждой заглядывал каждому в лицо и спрашивал, как кто себя чувствует. Но все чувствовали себя прекрасно. Никто ни на что не жаловался. Тогда Миша сказал Бяшке:

– Мы спохватываемся, когда кто-нибудь заболеет. А по правилам медицины надо предупреждать заболевание.

Бяшка обиделся:

– Я все время говорю о профилактике, а меня никто не слушает! И ты первый.

– Хорошо, хорошо, – не стал с ним спорить Миша. – Осмотри всех ребят и если найдешь кого-нибудь подозрительным, то сразу клади в госпиталь. А завтра мы вызовем врача. Осматривай как следует. Если ошибешься и уложишь в постель здорового, не беда. Лучше ошибиться в эту сторону, чем в другую.

Бяшка ревностно принялся за дело. Всем была измерена температура.

Эта процедура длилась долго, в лагере был всего один градусник. Пока первый пациент его держал, Бяшка другому осматривал горло. Он считал себя специалистом по горлу. Его бабушка служила няней именно в той больнице, где лечили ухо, горло и нос.

– Раздвинь-ка пошире пасть, – говорил Бяшка, заглядывая каждому в рот, а так как был мал ростом, то вставал на цыпочки.

Потом глубокомысленно объявлял:

– Мда… Краснота… Плохо дело…

В каждого он готов был вцепиться и тащить в госпиталь.

Но кому охота ложиться в госпиталь в такую жару! И настоящий больной не сознался бы в своей болезни.

В конце концов всем надоело. Надоел Бяшка, который своими бровями залезал в рот, надоел дурацкий термометр… И Миша видел, что эта затея ни к чему не приведет. Разве здорового человека уговоришь, что он больной? Миша махнул на все рукой. Ничего не поделаешь, придется завтра освободить людскую. Придется расстаться с такой прекрасной возможностью проникнуть в дом и осмотреть бронзовую птицу.

И все же спаситель явился. В образе Кита, осунувшегося и страждущего, стонущего и держащегося за живот. Кит объелся!

Радости Миши не было границ. Кит, конечно, выздоровеет, не в первый раз объедается. Полежит денек-другой и встанет как ни в чем не бывало. Миша не стал допытываться, чем объелся Кит. Важно, что он объелся. Завтра приедет доктор, даст ему касторки или английской соли, а сейчас надо уложить его на место Севы, которого держали уже буквально силой.

Кита водворили в людскую. Сева со всех ног бросился бежать подальше от нее.

…Когда графиня узнала, что взамен одного больного в доме помещен другой, она ничего не сказала. Повернулась и ушла. Но вскоре приехал доктор. А ведь Миша его не вызывал.

– Что опять приключилось? – спросил доктор, слез с дрожек и привязал лошадь к дереву, хотя при одном взгляде на тяжелого, ленивого коня было ясно, что он и сам не сдвинется с места.

– Еще один парень у нас заболел, – сообщил Миша.

– Посмотрим, – хмуро проговорил доктор, направляясь к дому.

Осмотр Кита подтвердил, что он действительно болен. Доктор даже предположил, что у него дизентерия. Но Миша объяснил, что подобные расстройства желудка у Кита случаются приблизительно в две недели раз.

Доктор выписал лекарство и предупредил, что больному есть почти ничего нельзя, чем поверг Кита в крайнее уныние. Потом, еще больше нахмурившись, доктор вышел к графине, ожидавшей его возле веранды.

О чем они там говорили, Миша не слышал. Через некоторое время доктор вернулся совсем мрачный и, уезжая, сказал:

– Мальчик пусть лежит, пока я не разрешу ему встать. Держите его на строгой диете. Он должен вылежать. А на всякие побочные обстоятельства не обращайте внимания.

Из этого Миша заключил, что графиня сама вызывала доктора и требовала, чтобы он удалил ребят из дома. Но ничего у нее не получилось.

На следующее утро графиня выехала в город. Ясно, чтобы нажаловаться на ребят и добиться изгнания их из усадьбы…

Ну что ж, пусть едет! Она думает, что Серов сильнее всех, но ошибается. А в ее отсутствие можно будет проникнуть в дом и осмотреть бронзовую птицу. Ничего предосудительного в этом нет. Ведь дом не ее собственность, а государственная. Она всего-навсего хранительница. Значит, это не жилье, а народное имущество.

 

50. В таинственном доме

Дежурными возле Кита назначили Славку и Бяшку. Бяшка будет сидеть в людской, а Славка – на улице. Обоим было приказано при малейшей опасности подать сигнал двумя короткими и одним длинным свистком.

Низкая массивная дверь с облупившейся темно-коричневой краской едва держалась на ржавых гвоздях и ржавых петлях. Мальчики открыли ее и увидели коридор, заваленный всякой рухлядью.

Кит тоже захотел посмотреть, что за дверью, но ему дали рисового отвара, и он отстал.

Итак, коридор был завален всякой рухлядью: ящиками, корзинами, бочонками, сломанными креслами, покосившейся этажеркой, умывальником с треснутой мраморной доской и пустым черным овалом на том месте, где полагалось быть зеркалу.

Но Миша заметил, что середина коридора была очищена от старья и представляла собой узкую дорожку. Ее, конечно, проделала графиня, чтобы бесшумно подходить к двери и подслушивать, что делается в людской. Другой конец дорожки упирался в железные ступеньки винтовой лестницы.

Миша закрыл дверь. Коридор погрузился во мрак. Только чуть-чуть света проникало сверху сквозь узорные прорези чугунных ступеней винтовой лестницы. И оттого что здесь, внизу, было темно, а наверху светло, казалось, что там есть люди, и страшно было туда подниматься.

Мертвая тишина стояла кругом. Не было слышно даже громкого чавканья Кита – видно, доел рисовый отвар.

Стараясь ничего не задеть в темноте, мальчики подошли к лестнице.

Первым начал подниматься Миша, за ним Генка. Как только они встали на чугунные ступеньки, лестница заходила и завизжала под их ногами. Если в доме есть кто-нибудь, то наверняка услышит.

Казалось, что лестница сейчас развалится: непонятно, на чем она держится – узкая, крутая, ступеньки маленькие, металлические, треугольные. Мальчики проклинали помещичий строй, обрекавший дворовых людей подыматься по таким вот спиралям. Приходилось вертеться волчком, плечо упиралось в стену, другое – в железный столб, а голова стукалась непонятно обо что.

Они поднялись на второй этаж и попали на галерею с широким, во всю наружную стену, окном из разноцветных стекол, в большинстве поломанных.

На галерее были две высокие двери, когда-то белые, одна – в середине, другая – в конце.

Мальчики тихонько открыли первую. Их взору представился пустой зал, беспорядочно обставленный ветхой старинной мебелью.

Под потолком висела огромная люстра со множеством стекляшек. Высокие стрельчатые окна были местами забиты досками, местами завешены каким-то подобием гардин. Оттуда был виден парк, сад, река, а вот и флажок на мачте лагеря.

Этот маленький остроугольный красный флажок, изредка и лениво вздрагивающий под слабым ветерком, успокоил и даже развеселил ребят. Они уже не думали об опасности, – казалось, они играют в веселую, захватывающую игру.

Мальчики вернулись в галерею и открыли вторую дверь.

Две небольшие смежные комнаты. Первая была пуста, вторая заперта.

Мальчики посмотрели в замочную скважину – там стояли неубранная кровать, столик, шкаф, бюро с полукруглой крышкой и два больших мягких кресла. По-видимому, спальня графини.

Из той комнаты, где сейчас стояли ребята, шла вверх широкая лестница. Зашитая со всех сторон досками, она имела вид огромной деревянной коробки. Мальчики оторвали две доски и через образовавшееся отверстие вскарабкались на лестницу: она привела их в мезонин – низкое квадратное помещение, тоже заваленное всякой рухлядью. И так же как внизу, среди этой рухляди была проложена узенькая дорожка к окнам. Их было три: два крайних – застекленные, а среднее – закрытое ставнями. Ставни запирались ржавым крючком. Мальчики откинули его, распахнули ставни.

В нише стояла бронзовая птица. Высота ее была приблизительно около метра, размах крыльев – метра полтора.

Как и в музее, Миша двумя пальцами правой руки сначала осторожно, а потом сильнее нажал ей на глаза. Есть! Голова птицы откинулась назад.

Миша засунул руку в тайник, нащупал там бумажку и вытащил.

Это был свернутый трубкой чертеж, нанесенный на кальку.

Мальчики развязали ленточку и развернули чертеж. На нем были какие-то линии и цифры…

Но разбираться сейчас в чертеже не было времени. Надо взять его с собой, перерисовать и до возвращения графини положить обратно.

Мальчики накинули крючок на ставни, спустились во второй этаж, вставили на прежнее место доски и по винтовой лестнице добрались до людской.

Здесь они плотно закрыли дверь, стараясь загнать гвозди на их прежние места. Иначе графиня догадается, что дверь открывали.

назад<<< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 >>>далее

 

 

 

 

bibliotechka.ucoz.com

Рыбаков А. Н., Бронзовая птица (продолжение)

 
55. Копии

Тем временем Генка и Славка приступили к снятию копий.

Прежде всего надо было найти гладкую доску, чтобы положить на нее чертеж.

– Подумаешь! – сказал Генка. – Зачем такая точность? Ведь мы уже даже место знаем. Перерисуем для формальности, и все.

Но Славка был педант. И он хорошо чертил. Генке пришлось уступить. Гладкой доски они не нашли, зато отыскали картонную папку с надписью «Дело», положили ее на печь и укрепили по углам камнями. На папку положили чертеж, на чертеж – лист папиросной бумаги.

Славка начал перечерчивать. Стоя у него за спиной, Генка следил за движением карандаша, подавая советы и всячески торопил Славку. Зачем такая скрупулезность?! Раз-раз – и готово! Когда Славка начал перечерчивать изображение бронзовой птицы, Генка сказал:

– Зачем ты птицу перечерчиваешь? Она ровно ничего не обозначает.

– Она нанесена – значит, я ее должен перечертить.

А именно с птицей было больше всего возни: она была изображена хотя и мелко, но очень тщательно. Точь-в-точь такая же, как и в помещичьем доме.

– Знаешь, сколько ты с этой птицей провозишься, – настаивал Генка,

– ведь она нарисована условно, просто как герб.

Но добросовестный Славка перечерчивал птицу.

– Делай как знаешь, – проворчал Генка, – но на моем чертеже, пожалуйста, не изображай. Не нужен мне орел.

И он с большим неудовольствием следил за Славкиной работой. Возится с орлом целый час! И это только на первом чертеже! Сколько же он со всеми копиями прокопается?

Наконец Славка перерисовал орла и начал заштриховывать его.

– Зачем ты его заштриховываешь? – разозлился Генка.

– Потому что на чертеже заштриховано.

– Так ведь он не весь заштрихован! – закричал Генка.

– Правда, – растерянно проговорил Славка, рассматривая чертеж.

Действительно, у орла было заштриховано только туловище. Голова же была замазана сплошной черной краской, а лапы, наоборот, не закрашены и не заштрихованы.

– Это я из-за папиросной бумаги прошляпил: плохо видно под ней, – огорченно проговорил Славка. – Придется перерисовывать.

Генка попытался удержать его. Орел изображен условно, и какая разница – заштрихован он или нет? А если Славка хочет перерисовать, то пусть отдаст испорченную копию ему, Генке, а остальное может перерисовывать как угодно.

– Пожалуйста, – сказал Славка, откладывая испорченную копию, – можешь взять, остальное я сделаю точно так, как на чертеже.

 

56. Орлы

После обеда Генка и Славка возвратили чертеж Мише и показали ему копии.

Миша молча посмотрел на никому теперь не нужные листки. Бедный Славка трудился над ними полдня. И как аккуратно все перерисовал!

– А где же третья копия? – спросил Миша только для того, чтобы выиграть время.

– Она у меня, – ответил Генка, – я взял себе испорченную.

– Чем же она испорчена? – спросил Миша, все еще не решаясь сказать ребятам правду.

Генка положил свою копию рядом с другими, показал, чем она испорчена.

– Впрочем, – добавил он, – этот орел не имеет никакого значения. Просто эмблема графского рода. И штриховка не имеет значения.

Миша между тем пристально рассматривал чертеж. Действительно, птица здесь ровно ничего не обозначает: ни места клада, ни дороги к нему. Но почему все же она по-разному закрашена? Как ни мало ее изображение, как ни стерся чертеж, а все же ясно видно, что раскраска разная: голова черная, туловище заштриховано, лапы белые. Что это значит?

– Чего ты так рассматриваешь? – спросил Генка, с любопытством и даже с некоторым беспокойством следя за выражением Мишиного лица.

– Думаю: что значит птица? Для чего она здесь и почему по-разному закрашена?

– Какое это имеет значение? – Генка даже скривился от неудовольствия. – Этим гербам та же цена, что и орлам на царских пятаках: эмблема! Нечего думать, надо пойти и вырыть клад.

– Никакого клада там нет.

Генка и Славка воззрились на него.

– Да, да, – повторил Миша, – нет, не было и не будет!

Генка и Славка продолжали смотреть на Мишу – Генка ошеломленно, Славка вопросительно.

– Чего вы уставились на меня? Нет там никакого клада!

– Да… но… как же чертеж, и графиня, и вообще все? – пролепетал Генка.

– Никакая она не графиня!

– Но откуда ты знаешь, что там ничего нет? – спросил Славка.

Миша передал рассказ доктора.

Такой жестокий удар! Мальчики казались самим себе жалкими, ничтожными дураками, глупыми фантазерами… Как они теперь посмотрят всем в глаза? Правда, никто ничего не знает, но сколько многозначительной таинственности они на себя напускали. И неужели надо расстаться с мечтой раскрыть тайну, которую никто до них не мог раскрыть? Ужасно!

И как только Миша все рассказал, у него стало легче на душе. Выговорился наконец.

– Этого следовало ожидать, – рассудительно заметил Славка. – Если все ищут и давно ищут, то почему именно мы должны найти?

Миша пожал плечами:

– Так всегда бывает. Все не могут найти, а потом кто-то находит. Так могло быть и с нами. Не получилось.

Генке никак не хотелось расставаться с мыслью о кладе. Он чуть не плакал.

– Но ведь клад-то есть! Значит, надо его искать.

– Где?

– А хотя бы в лесу, – неуверенно ответил Генка.

– Лес перерыт. Живого места нет. Если алмаз существует, то он спрятан – только не в лесу. Возможно, графиня и человек в зеленом знают место… Да, вы знаете, кто этот человек в зеленом?

Миша высказал свои подозрения.

– Ну конечно, – загорелся Генка, – это графский сын! Приехал за алмазом. И действует заодно с графиней.

Славка, внимательно слушавший своих приятелей, сказал:

– Если бы графиня знала, где спрятан алмаз, то давным-давно вырыла бы его. Нет! И графиня не знает, и графский сын, если он действительно графский сын, тоже ничего не знает. Они ищут, как лодочник и все другие. Но никто не может найти. И мы вряд ли найдем. Чертеж был нашим единственным шансом. И этот шанс отпал.

«Да, это верно, – думал Миша, – никто не знает, где зарыт алмаз. Никто не сумел отгадать загадку, заданную старым графом. Но загадка-то отгадывается! Все руководствовались чертежом, линиями, а линии ничего не значат, они не более как ложный след. И дело, может быть, не в них, а в орле. Ведь указать тайник должна именно птица. А никто на нее не обращал внимания. Вот и не находили. А ведь в таких планах не должно быть ничего лишнего, ничего случайного. Все должно иметь свой смысл».

– Все же странно, – сказал Миша, – почему орел по-разному закрашен?

Мальчики опять воззрились на орла. Орел как орел.

Миша вспомнил слова Бориса Сергеевича об этой птице, сомнения Коровина.

– Между прочим, не все уверены, что это орел. Например, Коровин сомневается, а он родился и вырос на Волге, где водятся орлы. И Борис Сергеевич утверждает, что это не орел, а гриф. Вернее, он сказал, что у птицы голова грифа.

Генка нехотя согласился:

– Голова, может быть. А во всем остальном – орел. Не беспокойся, уж кто-кто, а я-то знаю.

Если не считать физкультуры, то биология была единственным предметом, по которому Генка хорошо занимался. Он был старостой биокружка и работал в школьном живом уголке.

– Самый обыкновенный орел, – продолжал Генка, – правда, немного больше степного. Значит, беркут. Беркут-халзан.

– Ладно, – сказал Миша, – чтобы там ни было, другого выхода у нас нет. Маршрут оказался неправильным. Значит, надо разгадать штриховку. Чертеж есть у каждого. Будем думать.

Генка жалобно проговорил:

– У меня штриховка неправильная. Как же я буду думать?

 

57. Халзан

Мальчики начали думать. Думал весь отряд: кого изображает бронзовая птица? Этот вопрос поставил Миша. Есть знающие ребята, могут надумать что-либо существенное.

Отряд разделился на две партии.

Одна, возглавляемая Генкой, утверждала, что это орел. Правда, у него не совсем обычная голова, но это не более как вольность художника.

Другая партия, предводительствуемая Бяшкой, считала, что птица из семейства грифов. Правда, у нее несколько коротковатое и коренастое для грифа тело, но это результат неосведомленности того же художника.

– Посмотрите на форму головы, – говорил Бяшка. – Разве у орла бывает такая длинная шея и такая большая, плоская, плешивая голова? Это может быть и кондор и стервятник, просто черный гриф или сип белоголовый. Конечно, будь птица в натуре, хотя бы чучело, можно было бы определить по оперению и по окраске. Но голова определенно указывает на то, что птица из семейства грифов, а не из семейства орлов.

– Ах ты, Бяшка, Бяшка! – возразил Генка. – Где ты видал таких маленьких кондоров? У кондора размах крыльев достигает трех метров, а у этого и двух нет. Согласен, голова странноватая. Но во всем остальном орел. Так называемый «орел настоящий». К этому роду относятся: беркут, он же халзан, орел-могильник, он же карагуш, чуть поменьше беркута, затем степной орел, он же орел-курганник. Есть еще подорлики, канюки, сарычи, но они маленькие. Бесспорно, это орел настоящий.

Обе партии спорили с утра до вечера. Приводили в доказательство внешний облик птиц, их образ жизни, способы гнездования, воспитания птенцов, питания. Добрались даже до романов, в которых рассказывалось, как птицы уносят в когтях не только детей и ягнят, но даже лошадей и охотников в полном охотничьем снаряжении.

Спорили ожесточенно. Тем более, что во главе партий стояли самые ярые спорщики: Генка и Бяшка. Они чуть не передрались. Генка обозвал Бяшку сипом белоголовым, Бяшка Генку – халзаном.

– Эй, сип белоголовый, – кричал Генка, – иди сюда, поспорим!

– Катись подальше, халзан несчастный! – отвечал Бяшка.

– Как вам не стыдно! – убеждал их Миша. – Неужели нельзя дискутировать спокойно? Представьте, что так бы ругались настоящие ученые. Во что бы превратилась Академия наук!

– Зачем он меня сипом обозвал? – оправдывался Бяшка.

– А кто первый? – возражал Генка. – Ты же меня первый обозвал халзаном. Целый день тычешь: халзан, халзан… Какой я тебе халзан!

…Халзан… Халзан… Знакомое слово… Миша посмотрел сперва на Генку, потом на Бяшку… Халзан… Халзан.

– Ты говоришь – халзан? – переспросил Миша.

– Да, халзан, – ответил Генка.

– Это беркут?

– Ну конечно. Беркут, или халзан.

Халзан! Но ведь так называется речушка… Та самая, на которой убили Кузьмина. Халзан! Отсюда и Халзин луг… Тот самый, куда ездили Кузьмин с Николаем… Как же он сразу не догадался?

Миша так опешил от неожиданности, что Генка с тревогой спросил:

– Ты что? Заболел?

– Халзан, – пробормотал Миша. – Халзан…

– Ну конечно, халзан, – недоуменно повторял Генка, во все глаза глядя на Мишу.

А тот продолжал бормотать:

– Халзан… Халзан… Река…

Генка развел руками:

– Что ты бормочешь? Халзан, ну и хал…

И Генка вдруг сам оторопело посмотрел на Мишу:

– Халзан… Халзан… Халзан… – Он подпрыгнул и ударил себя по коленкам: – Халзан… Черт возьми! Халзан!

Но Миша уже пришел в себя:

– Спокойно! Значит, халзан?

– Ну конечно, халзан, – таинственно зашептал Генка. – Я сразу подумал: орел – халзан и речка – Халзан.

Итак, найдено первое звено, может быть, самое важное. Секрет бронзовой птицы в ней самой, а не в ложном маршруте, обманувшем стольких людей.

И есть первое указание – река Халзан. В районе реки зарыт клад. Теперь ясно, почему на Халзином лугу убит Кузьмин. Убийство связано с кладом. И это доказывает невиновность Николая Рыбалина – ведь никакого алмаза Николай не искал.

Правда, это снимает подозрение и с лодочника – ведь он ищет в лесу и, наверное, ничего не знает про Халзан. Ну что ж… В конце концов, главное – оправдать Николая.

Но где искать. На реке? Она хоть и мелка, но довольно длинна. На новых картах едва обозначена, а на старых тянется далеко, через несколько уездов.

Значит, бронзовая птица должна дать еще какие-то указания, безусловно связанные с названиями орлов, так же как и река Халзан.

Генка, познаниям которого Миша теперь очень доверял, снова перечислил всех известных ему орлов. Некоторые очень подходили. Особенно орел степной, он же курганник. Если это название имеет то же значение, что и халзан, то получается такая цепь: река Халзан – степь

– курган.

Честное слово, здорово! Ай да Генка, разбирается в птицах! Значит, возле реки, в степи, есть курган, в нем спрятан клад.

– Правильно, – подтвердил Генка. – Халзан – степь, степь – курган. «Халзан» – восточное название беркута, но мы знаем, что Карагаевы вышли из Золотой Орды. Монголы жили в степях и, наверное, возводили и курганы. Следовательно, и с точки зрения зоологии, и с точки зрения этнографии все правильно. Надо идти на Халзан.

назад<<< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 >>>далее

 

 

 

 

 

bibliotechka.ucoz.com

Бронзовая птица. Содержание - Глава 35 Самохарактеристики (Продолжение)

Глава 35

Самохарактеристики

(Продолжение)

На следующий день собрание начали с утра, чтобы к вечеру обязательно его закончить.

Начали со Славки. И он уступил председательствование Мише. Конечно, на то время, пока его будут обсуждать.

Первым о Славке выступил Генка:

– Славка, конечно, хороший комсомолец. Честный, справедливый и добросовестный. Но, – Генка поморщился, – нерешительный он какой-то. Не способен к быстрому действию. Во всем сомневается… «А почему?», «А зачем?», «А для чего?»… Так не годится! – Генка взмахнул кулаком. – Во всем нужны решительность, смелость, быстрота! Где у Славки волевые качества? Главный недостаток Славки – это замедленная реакция, – Генка обвел всех победоносным взглядом: когда надо, и он умеет щегольнуть ученым словом. – Вот. Надо тренировать свою волю. А с чего начать? Начать надо с физкультуры. Да-да, не смейтесь! Славка не занимается спортом, не развивается физически, даже увиливает от утренней зарядки. А что сказано? Сказано: «В здоровом теле – здоровый дух». Вот как сказано. И это надо помнить.

Но остальные хвалили Славку. Его любили в отряде. Хвалил его и Миша, но заметил, что Славка немного мягкотелый интеллигент. Правда, он вырос в интеллигентной семье, отец его «спец». Но надо перевоспитываться, надо приобретать пролетарские, рабочие качества…

– А я не понимаю, – заявила Зина Круглова, – какие это особые рабочие, пролетарские качества? Человек остается человеком, будь он рабочий, служащий или интеллигент. Идеология действительно может быть разная, но человеческие качества от этого не зависят. Иной рабочий паренек по своим человеческим качествам не хуже другого интеллигента. Так что социальное происхождение здесь ни при чем.

– Нет, при чем! – воскликнул Генка. – Ведь бытие определяет сознание. У пролетариата одно сознание, у буржуазии другое. А интеллигенция – это промежуточная прослойка, и она колеблется…

Славка обиделся:

– Выходит, я промежуточная прослойка?

– Ты – нет, – примирительно ответил Генка, – ты воспитан при советской власти. А я говорю о старой интеллигенции.

Но Зина Круглова стояла на своем:

– Нет, я не согласна. У Славки, как и у всякого человека, есть свои недостатки, но его интеллигентское происхождение здесь ни при чем. Вон Генка пролетарского происхождения, а недостатков у него гораздо больше.

Генка вскочил и заявил, что его обсуждение кончено и нечего к нему возвращаться. Что же касается роли интеллигенции, то он, Генка, целиком согласен с Мишей. Конечно, всех интеллигентов нельзя стричь под одну гребенку – Славка, например, свой парень, – но социальная сущность интеллигенции как промежуточной прослойки от этого не меняется.

Так как Славка обиделся, то Миша счел нужным разъяснить свою позицию.

– Я имел в виду следующее, – сказал он. – В чем заключается пролетарская психология? В том, что пролетариату нечего терять, кроме своих цепей. А буржуазия имеет собственность, держится за нее. Поэтому пролетариат – за общее дело, буржуазия – против общего дела. Интеллигенция же сердцем за пролетариат, а своим положением связана с господствующими классами. Вот отсюда ее колебания и шатания. Я, конечно, имею в виду не Славку, а вообще. У Славки вполне пролетарская психология, но в характере еще есть интеллигентская мягкотелость. Впрочем, я высказываю свое мнение, и дело Славки – принимать его во внимание или не принимать…

Самохарактеристики продолжались. Обсудили уже большинство ребят. Всех разобрали по справедливости, даже самого борца за справедливость – Бяшку Баранова. Про Бяшку сказали, что уж очень он кичится своей борьбой за правду. Эта борьба превращается у него в самоцель. Его уже не столько возмущает неправда сама по себе, сколько привлекает поза борца за справедливость. Бороться с неправдой надо для того, чтобы устранить ее, а не для того, чтобы прослыть непримиримым борцом за справедливость.

Миша, как и все, участвовал в обсуждении. Но его все время занимал один вопрос: будут обсуждать его самого или не будут?

Дело в том, что вожатый отряда, например Коля Севостьянов, никогда не обсуждался. Вполне понятно – он старший… Теперь вожатый Миша. Значит, и его не должны обсуждать. Но, с другой стороны, он не старший, а такой же комсомолец, как и другие ребята. В сущности, здесь скорее не отряд, а маленькая комсомольская ячейка. Если бы Коля Севостьянов был здесь, то Мишу бы обсуждали наравне со всеми. Как же быть? Особенного желания обсуждаться у Миши не было. Он не боялся критики, но сам факт его обсуждения покажет, что он хоть и вожатый, но еще не настоящий, не такой, как, допустим, Коля Севостьянов. Однако запретить обсуждать себя Миша тоже не мог. Это будет недемократично, ребята расценят как зазнайство. Ладно, пусть решают сами. Может быть, они и не собираются его обсуждать – ведь привыкли к тому, что вожатый не обсуждается. А если даже решат обсуждать, что плохого могут о нем сказать? Он был со всеми справедлив, со всеми одинаков. А если что и требовал, на то он и руководитель.

Но тайные Мишины надежды не оправдались. Когда кончились обсуждения, Славка сказал:

– Товарищи! Список исчерпан. Остался один Миша. Он вожатый, и вожатого мы, как правило, не обсуждаем. Но Миша наш товарищ, одноклассник и член нашей комсомольской ячейки. Как мы поступим? Миша, твое мнение?

– Пусть ребята сами решают, – ответил Миша не без тайной надежды, что все устали и будут рады на этом закончить.

Но большинство высказалось за обсуждение. Даже подавляющее большинство. Против был только один Кит. Ему ужасно хотелось ужинать. Сказать об этом прямо после того, как его только что раскритиковали за обжорство, он не мог, а потому он предложил не обсуждать Мишу. Но остальные с этим не согласились. Киту осталось тольк

www.booklot.ru